Неожиданно для себя поняла, что по ночам грустит она по мужу, что одиноко стало ей без него, без его запаха, грубости и прямоты. К тому же проснулся в ней материнский инстинкт, ожидала ребенка.
Вопреки всеобщему мнению на сей раз домой не побежала, более того, стала повнимательнее со свекровью и золовкой. Это вызвало у Табарк глубокое сочувствие — ходила она к Цанке и требовала, чтобы он по-мусульманским законам делил свое время между женами пополам. Так не получалось — вместе с тем через три ночи на четвертую он обязательно проводил вместе с Дихант. Вначале августа стал Цанка отцом. Родилась сразу двойня — мальчик и девочка. Косум первым из мужчин видел детей, он и назвал их — Дакани и Кутани.
Первый месяц Цанка боялся смотреть на детей, даже избегал их плача и вида, а потом стали все больше и больше привлекать его эти маленькие существа, стали тянуть к себе с необъяснимой силой. Дихант все это видела, в душе радовалась, сама тоже изменилась, стала к мужу внешне внимательней, любезней. А по ночам совсем другой стала. Раньше лежала как бревно, ласками мужа брезговала, никакой страсти и любви не испытывала. После родов все изменилось — сама стала приставать, требовать нежности, ласки, разнообразия — истязала себя и половинчатого мужа до изнеможения, пыталась до утра высосать из него все соки. Отпускала к другой жене в черных синяках.
Однако все это было с надрывом, без души, без опьяняющей страсти. Видел Цанка, как искала его по ночам Дихант, а глаза ее не блестели страстью, были изучающими, даже отстраненными, а порой надменно смеющимися.
— Как тебя эта сучка ласкает? — могла спросить в любое, даже в самое неподходящее время. — Да, опыт у нее большой, повидала она мужчин… Недаром все село говорит, что до утра она тебе спать не дает, еще требует… Небось большие потребности у ней в мужчинах, необъятные.
А в другой раз кричала:
— Оторвать бы это все — посмотрела бы я, нужен ты ей или нет?
Утром, когда Цанка уходил, говорила:
— Иди, иди побыстрее, а то может уже с другим гуляет.
… Кесирт тоже ревновала мужа, хотя и пыталась это скрывать. С отчаянием желала родить от Цанка ребенка. Ходила к знахарям, скрыто пила какие-то травы, снадобья.
Как-то ночью не выдержала, спросила:
— А там ты тоже такой же нежный, так же и ее ласкаешь? Обиделся Цанка, ничего не ответил, только отвернулся; вся охота пропала.
На утро, когда пил чай, подошла к нему Кесирт, засунула руку в его курчавые волосы, погладила, прижала его голову к своей сильной груди.
— Прости меня, Цанка, прости, — шептала она сквозь слезы. — Дура я, дура… Что ни сделаешь, приму и пойму… Прости меня…
Улыбнулся Цанка, обнял Кесирт за талию, посадил на колено, целовал, после на руках понес к нарам…
И все-таки ни дети, ни пробудившаяся в Дихант страсть, ни ее упреки и сцены ревности не могли затмить его любовь к Кесирт. Чувствовал он себя с ней уверенно, надежно. Знал и чувствовал, что если Дихант в случае чего в лучшем случае спрячется за его спину, а может и вовсе убежит, то Кесирт, напротив, грудью встанет рядом, а скорее всего — даже впереди него.
Всюду сопровождала его Кесирт, в лес по дрова вместе ездили, на пахоту вместе, покос вместе, посев вместе. Работала она наравне с ним, даже больше. А в обед, когда он в поле спал, сидела рядом, мух и разных мошек отгоняла. В жару в поле воду из бутылки лишний раз не пила — для мужа берегла, в еде лучший кусок для него откладывала. А какую одежду она ему сшила и связала. Целый день возилась в делах и заботах, двор Авраби наполнился живностью, а сама старуха не могла нарадоваться. Кормила одинокую женщину Кесирт, как родную, белье ее стирала, каждую неделю купала. Про себя тоже не забывала. Днем и ночью преследовала ее мысль, что она старше Цанка, что постареет скоро. Следила за собой строго, фигуру берегла, лицо от солнца прятала, разные кремы использовала и никогда не забывала рецепта ведьмы Бикажу — где бы ни росли женские волосы — они должны пахнуть, а не вонять.
Сам Цанка преобразился — вальяжным стал, повзрослел. Как раньше по пустякам не вскипал, во всем с Кесирт советовался, делился впечатлениями. Она его от всего огораживала, успокаивала, берегла. Каждый вечер перед сном купала, как ребенка, спать укладывала, а потом, приведя себя в порядок, по-кошачьи, незаметно ложилась рядом с засыпающим мужем, никогда не приставала, не навязывалась, просто мягко гладила, как бы убаюкивая, а он наоборот вставал…, и тогда ублажала она его до взаимного искушения… А после, когда он засыпал в беспамятстве, поправляла на нем одеяло, любовалась в темноте его острым профилем, слышала ровное безмятежное дыхание, с любовью гладила вьющиеся кудри… Знала, что рядом — единственная в мире опора и надежда. Тихо плакала, как бы боясь потерять, осторожно обнимала во сне…
И все-таки не уберегла.
…..
В это время в Шалинском ГПУ появилась новая карточка: Арачаев Цанка — уроженец с. Дуц-Хоте, 1905 г.р., отец — Арачаев Алдум — бывший староста Дуц-Хоте, арестован в 1924 г., в 1925 году расстрелян в Грозном за антисоветскую агитацию и саботаж. Дядя — Арачаев Баки-Хаджи — кулак, духовный лидер, незаконно занимается религиозным обучением детей (см. Арачаев Баки-Хаджи).
Арачаев Ц.А. - религиозен, малограмотен, неоднократно публично высказывался против Советской власти.
Имеет две жены.
Зимой 1928–29 года план по сбору налогов ревком Дуц-Хоте не выполнил. Атеистический клуб не функционировал, комитет бедноты отсутствовал. Вновь, как и год назад, прибыл карательный батальон. Обобрали всех, даже на еду ничего не оставили.
В ту же зиму освободили от занимаемых должностей всех руководителей района, начиная от начальника милиции Истамулова Шиты вплоть до секретаря ревкома маленького села Дуц-Хоте — Арачаева Кросума. Новое руководство не избирали как прежде на общем собрании, а назначали в районе. Секретарем Дуц-Хоте был назначен Тутушев Харон — давний враг семьи Арачаевых.
Весной 1929 года в селение Дуц-Хоте не засеяли ни одной десятины земли — нечем было сеять. Вся живность была поголовно описана, до сдачи годовых налогов, о возможности потребления мяса и думать было тяжело. Если вдруг скотина умирала по болезни или еще по каким-либо причинам, необходимо было представить акт ревкома, подтверждающий данный случай, и под ним двух соседей-свидетелей. Чтобы исключить сговор, все чеченские селения были разбиты на «десятидворки», находившиеся под наблюдением секретных агентов. Эту агентуру обычно выбирали из людей пришлых, не имеющих корней. Все эти доносчики пользовались определенными льготами и привилегиями. Известны случаи, когда агентами спецслужб становились по семейной традиции, и добровольно вербовались части одной фамилии, из поколения в поколение, до сегодняшних дней…
Кроме специальной агентуры, широко использовали шантаж. Приглашали в ГПУ жителя села и говорили, что его сосед — такой-то дал вот такие показания, и что вы можете сказать в свое оправдание, и как вы можете доказать его неправоту. Потом приглашали самого соседа… Короче — сеяли меж людей недоверие друг к другу, подозрительность, стукачество. При этом использовали самые низменные, подлые приемы и методы. Не брезговали ничем — лишь бы превратить людей в скот.
Весной 1929 года в Чечню, вслед за Россией, пришла нищета, голод, болезни. В Дуц-Хоте конфисковали для нужд Красной Армии всех более-менее пригодных коней. Когда выводили из сарая Баки-Хаджи его красавца — гнедого, несчастный старик плакал. Однако на этом беды муллы не кончились: в один из солнечных, весенних дней местная милиция под присмотром работников ГПУ подожгли мельницу Хазы. Небольшое сооружение горело весь день и всю ночь, озарив часть небосвода. Кесирт ночью наблюдала, как играет заревом небо над родником — плакала, по-женски чувствовала, что обрывается нить жизни, связывающая ее с детством, с матерью, с родником, с родимой памятью.
После этого последовало самое гнусное — у Баки-Хаджи забрали все улья, инструмент, остатки меда. После этого взвод солдат перекопал весь огород старика — кое-что нашли — кое-какое оружие, два мешка зерна, бутыль керосина.
В ту же ночь сгорел до тла дом местного секретаря Тутушева Харона, а через день арестовали Арачаева Баки-Хаджи. Сильно переживал за все происходящее Цанка. Большой груз ответственности лег на его молодые плечи. В начале лета родила сына Кесирт. Стал Цанка многодетным отцом, плюс к ним младшие брат, сестренка, мать — всего девять человек. Не знал он, чем кормить, что делать, а впереди надвигалась лютая зима, да еще Дихант снова была беременной.