— Цанка, посмотри за ней, — еле внятно пробормотала она, чуть погодя уже тверже, — прочитай ясин.[72]
Сев напротив Хазы, Цанка стал читать молитву, Кесирт так и сидела, глядя сквозь слезы на мать, старушка лежала, уткнувшись раскрытыми глазами в потрескавшийся глиняный потолок. Так она и умерла.
На улице брезжил рассвет.
Кончив читать молитву Цанка встал, глянул на Хазу и изумился — ему показалось, что на лице старой женщины застыла кривая улыбка, из надменно сияющего рта торчали два больших пожелтевших зуба, морщины сгладились. Видимо в смерти она впервые нашла покой и счастье и от этого радовалась… Как ни пытался Цанка, он не мог вспомнить, когда еще видел так ухмыляющуюся Хазу.
— Она умерла, — сказал он, прикрывая старушкины веки.
— Нана, нана, — вскричала Кесирт, бросаясь на грудь матери.
Подоспели Косум, его жена Соби и мать Цанка — Табарк. Следом на телеге прибыл Баки-Хаджи. Толпой хлынул народ к мельнице.
— Счастливая женщина Хаза — в утро святой Пятницы умерла, — говорили люди.
По указу стариков понеслись гонцы по соседним селам, извещая о случившемся.
Оказывается уважали Хазу, очень много людей пришло проститься с ней. Присутствовали все взрослые жители Дзу-Хоте, кроме жены Баки-Хаджи — Хадижат, ее дочерей и жены Цанка — Дихант. Хоронили бедную старушку со всеми почестями и традициями на древнем кладбище Газавата. По настойчивому требованию Кесирт для жертвоприношения зарезали единственную Хазину корову.
К вечеру все разошлись, хотели забрать в село Кесирт, но та категорически отказалась, тогда по просьбе Цанка с ней стали ночевать его мать Табарк и сестра Келика.
Так получилось, что на следующую ночь скончалась Хадижат. Злые языки шутили, что не вынесла толстая старуха «счастья» от кончины Хазы.
По мусульманским законам, у чеченцев принято после смерти человека семь дней собираться близким и старикам в доме умершего и читать Ясин за упокой его души.
После смерти Хадижат на мельнице во время чтения ясина собирались только Цанка, его брат Басил, друг Курто и еще два-три человека. А во дворе Баки-Хаджи от столпотворения встать негде было.
Терпел Цанка это дело день-два, на третий злой поскакал прямо с мельницы во двор дяди. Как раз закончили траурную молитву, собирались расходиться.
— Слушайте, люди, — вдруг крикнул пронзительным голосом Цанка.
Все обернулись, увидели тощую голову длинного Арачаева. — Слушайте, люди, — повторил Цанка, — вы считаете себя мусульманами?… — он сделал паузу. — Какие вы мусульмане!? Рядом умерла такая же женщина — там никого нет, а здесь — встать негде… Конечно, здесь почет, уважение, большой род и, наконец, много еды и сладостей… И не мусульмане вы, и не люди…
После этих слов Цанка еще мгновение постоял, оценивая реакцию, потом медленно повернулся, картинно сел на коня, заносчиво задрал свой большой нос, пришпорил коня.
— Паршивый подонок, — шипел в злости Баки-Хаджи.
Стоявший рядом его брат Косум смеялся, хлопал в ладоши. — Точно свой отец. Копия брата Алдума… Ну, молодец!
На четвертый день после похорон Хазы отвозил на телеге домой Цанка свою мать и сестру с мельницы. Утро было солнечное, по-летнему теплое, голосистое. Выпавшая за ночь роса еще не просохла, искрилась в высокой траве. Многочисленные птицы наполнили лес удивительными звуками. Сквозь густую листву, играясь, проникали ранние лучи солнца, образуя на земле бледные прыгающие пятна. Черноголовая гаичка, сидя на пушистой, свисающей к дороге ветке ореха, издавала звонкую трель. По наклонной дороге вниз конь шел весело, легко.
— Нана, — твердо сказал Цанка, не оборачиваясь, — я женюсь на Кесирт.
Наступила длинная пауза.
— А Дихант? — вместо матери вмешалась Келика.
— Насчет нее не знаю — посмотрим.
— А ты уверен в своих чувствах? — спросила осторожно мать.
— Да, — твердо ответил Цанка.
— Вообще-то вот провели мы с ней несколько ночей, поговорили — видно, что замечательная женщина… И несчастная, — говорила мать.
— Она очень хороший человек! — воскликнула Келика, — не то что твоя заносчивая соня — Дихант.
— Ну вот и прекрасно! — засмеялся Цанка, — так вы поддерживаете меня?
[72] Ясин (чеч.) — заупокойная мусульманская молитва из Корана.