— Еще бы, — завистливо говорила соседка, — у нее опыт-то какой — четвертый раз замужем, да помимо этого наверно гуляла, ведь сколько по базарам шлялась, жеро была.
— Да что ты соседушка глупость говоришь? Посмотри, какая она ладная! У нас в округе нет таких. А в постели она очень!.. Слышу все по ночам — честное слово у самой кровь играет, хоть бы мужика какого-нибудь завалящего, любого оживила бы. — Слушай, Авраби, дай у тебя хотя бы ночь переночую.
— Ты что, с ума сошла… Разве можно такое подслушивать?
— А ты?
— А я живу, мне деваться некуда… Боюсь вспугнуть, на цыпочках даже днем хожу.
— Да это что, вот мой был — еще похлеще… Цанка — что жердь ходячая, а мой богатырь был… Да-а, через месяц все пройдет. Будешь спать спокойно.
… Встретились две старушки глубокой осенью у колодца. — Ну как, Авраби, спишь спокойно? — смеялась подружка.
— Ой, соседка, не говори… Ночи длинные стали… До сих пор — как в первый раз играют… А смеются по ночам — даже не пойму с чего… Утром снова скрипят… И все с шутками, да со смехом, без надрыва.
— Неужели любовь такая?
— Ой, мне даже совестно… Какие слова они друг другу говорят, как ласкают… Я такого даже представить не могу… Да это что, а днем какие они обходительные… Честно говоря, повезло ему с женой этой — умная, терпеливая она женщина!
— Да, хлебнула она горя… Теперь держится за корыто… Так неужели не врешь — до сих пор играются каждую ночь?
— А что мне врать тебе… Ты знаешь, они и меня завели — лет двадцать скинула… Мне бы сейчас мужика в руки, я бы ему тоже до утра спать де дала…
— Ой, где ты такого мужика найдешь? Видимо сын Алдума — ненормальный.
— Нет, дорогая… Это уметь надо, это — искусство, мастерство.
— Видимо сучка Хаза научила дочь?
— Да нет, это видно у нее от Бога. А если честно, любит она его, дорожит им… Как она его ласкает?! Все в его удовольствие делает.
— Еще бы, а то убежит к другой.
— А он и там иногда ночует.
Выросла Дихант в роскоши и в достатке. Как старшая дочь богатого, преуспевающего купца — была капризной и чванливой. Привыкла к тому, что у нее всегда была негласная прислуга, в том числе и семь младших сестер. В детстве и юности была она красивой, белой, потом неожиданно для всех пошла в рост и вымахала выше братьев и отца. Много у нее было поклонников и ухажеров. Абсолютно все были ниже нее, однако расчет на солидное приданое нивелировали любые головы, решали все невзгоды.
Вместе с тем сама Дихант так не считала. Свой рост находила нормальным и остальных всех называла козявками. Как-то приехал к ее отцу друг из Грузии — увидел старшую дочь и стал говорить, что этот рост — знак благородства и природной грациозности, знак высоты во всем, и даже величие. Это окончательно испортило девочку — стала она высокомерной и честолюбивой. Отвергала она от порога все предложения низкорослых мужчин, даже слушать не желала… Годы шли, младшие сестренки стали выходить замуж, рожали детей, а Дихант все сидела в девках. Теперь на нее никто не обращал внимания — росли молодые, нормальные сестры, да еще и с таким же приданым. Стала Дихант еще чванливее, всех презирала, устраивала скандалы, даже отцу перечила, своих снох — жен родных братьев — гоняла, обзывала.
Не знали Иналовы, что делать с дочкой, и вдруг во время скачек попался им на глаза длинный Арачаев… Повезло, Баки-Хаджи помог… А может так было Богом суждено…
В любом случае попала Дихант в бытовую убогость, даже, как она говорила, дикость. Цанка и его родственников не любила, всех горцев считала недоразвитыми, темными. Работать не могла и не хотела. При виде домашней скотины капризно кривила нос, строила неестественные гримассы. При этом, не стесняясь, могла кричать в стенку: — «Мама, а свежее молоко и сметана у нас есть?» Нарочито одевала каждый день все новые и новые платья, никогда не снимала с себя огромную массу золота.
После первого возвращения домой, хотела дома остаться, плакала, умоляла родных — не помогло. Погнали строптивую дочь обратно в горы. Когда Цанка в первый раз побил Дихант и прибежала она домой, братья меж собой удивлялись, как их зять до сих пор терпел без рукоприкладства. Во время холеры приехали проведать сестру — так она, не говоря ни слова свекрови, бросив больного мужа, объяснив всем, что оберегает плод, поехала на два месяца домой. Вновь мечтала остаться, но отец и слышать не хотел. Отправил дочь обратно.
Однако больше всего Дихант раздражал ее муж. Мечтала она всю свою долгую девственность о богатом, большом, важном, холеном супруге, а получила — худого юнца, вечно воняющего скотиной, сеном, потом. Не могла она терпеть его собачьи ласки, а когда он стал отворачиваться от нее во сне, приняла это с облегчением.
Вместе с тем делала она попытки обустроить свою жизнь более комфортно. Несколько раз намекала, а потом и прямо говорила, что можно было бы купить дом на равнине, а лучше в Грозном, но Цанка все пропускал мимо ушей, будто не слышал. Свою беременность восприняла как трагедию, поняла, что на всю жизнь привязала себя к этому неотесанному дикарю, к этим убогим хибарам, к этим вечно работающим темным людям.
Будучи брюхатой, совсем обнаглела. Ссылаясь на свое плохое состояние, просила Келику убрать постель, постирать Цанкины вещи, прибрать стол и все остальное.
Совсем Дихант обнаглела, на рожон лезла, мечтала, что после рождения ребенка, спекулируя на их будущем, сможет заставить мужа уехать отсюда. Каждый день проходил в помыслах и делах по обузданию Цанка, стремилась подогнать его под себя, обезличить, превратить в тряпку.
Весть о неверности Цанка восприняла как вызов, как угрозу всем ее планам. Поэтому хотела побить незаконнорожденную любовницу, повалять ее в грязи, чтобы и другим было неповадно, а заодно замарать и опозорить своего мужа, публично пристыдить его и унизить. Шла она к мельнице вместе с соседкой — дурой, и даже радовалась — это был верный шанс — крупный шаг, по реализации ее скрытых замыслов. Однако подлая дочь Хазы поломала все, не подыграла ей, не дала возможности разрастись скандалу; наоборот — Дихант обвалялась в грязи, а Кесирт просто бежала.
Думала Дихант, что уличив мужа в измене, сможет она открыто козырять этим, попрекать его будет, позорить, уму-разуму учить, однако и здесь вышло все наоборот — избил ее Цанка до полусмерти, совсем другим стал, отчужденным. А потом и вовсе хребет поломал — взял да женился.
Как тяжело переживала это Дихант! Думала, не вынесет такого позора и несчастья! Но появилась ревность, оскорбленная честь требовала реванша и возмездия.