— Не о чем нам с тобой говорить, — злобно ответила она, хотя и подвернулась немного на скамейке.
Цанка сел. Почувствовал сразу рядом ее женское тело, и как ему показалось приятный запах ее волос, кожи.
Снова долго молчали. Слушали успокаивающую мелодию родника.
— Кесирт, — тихим, жалобным голосом сказал Цанка, — я должен поговорить с тобой, я хочу поговорить.
Она молчала.
— Кесирт, я люблю тебя! Ты мне нужна! Будь моей женой! — страстно заговорил Цанка, глядя в ее профиль.
— Почему ты молчишь? — взмолился он.
— А что мне делать, танцевать от радости? — серьезно ответила она.
— Ну дай мне ответ, — вскрикнул Цанка, — почему ты мучаешь меня.
Он вскочил, встал перед ней, свесив бессильно руки.
Она тоже встала. Снизу посмотрела на очертания его лица. — Так, слушай Цанка. Во-первых, я тебя не мучаю, это ты меня мучаешь, преследуешь и издеваешься. А, во-вторых, и это главное, я твоей женой не стану. Потому что мал ты еще… Точнее для меня мал. Молод ты — пойми! — строго, сухо и четко говорила она. — А теперь уходи.
— Не уйду, — упрямо буркнул он.
— Тогда я пойду, — сказала она и медленно повернулась. Цанка бросился к ней, обеими руками схватил ее мягкую руку.
— Не уходи. Я прошу тебя. Посиди немного со мной. Я очень прошу, — взмолился он.
Она застыла в этой позе, сделала паузу.
— Хорошо, только при условии, что ты будешь вести себя достойно, — властно сказала она.
— Да, да. Непременно. Только так, — ответил он жалостливой скороговоркой.
Они снова сели рядом, смотрели прямо перед собой, долго молчали.
— А знаешь, Цанка, — перешла на иронический тон Кесирт, — я нашла тебе невесту. Красавица писанная, как картина, зовут Ларча, из Агишти, дочь Гани. Вот она должна стать твоей женой, — говорила весело она, наклоняясь к его плечу, губами чуть ли не его уха.
От близости любимой Цанка невольно стал терять самообладание. Вновь страсть и бешенное влечение овладели им. Не в силах сдержать себя, он накрыл своей большой костлявой ладонью ее пухленькую кисть, почувствовал ее тепло, шелковистость кожи маленькой руки.
— Так что, познакомить тебя с Ларчой? — продолжала шутить Кесирт, не сопротивляясь его грубым поглаживаниям руки.
— Не нужна мне твоя Ларча, — шипел Цанка, дыхание у него участилось, сердце забилось в неровном, ускоренном ритме.
— А что у тебя рука такая холодная? — в том же тоне продолжала она.
— Кесирт, Кесирт, я не могу без тебя, — вскричал Цанка, прижимая невольно ее руку к своей пояснице.
Тыльной стороной кисти, через толстые штаны, она почувствовала каменный жар молодой неистовой страсти. В испуге, выдергивая руку, она вскочила. Однако Цанка уже потерял рассудок, он что-то невнятно бормотал, лихорадочно пытался обхватить ее в темноте за талию руками. Кесирт попятилась назад и в испуге, с силой толкнула его кулаками в грудь. Теряя равновесие, Арачаев попытался сохранить равновесие, на мокром глинистом грунте его ноги беспомощно скользили, разошлись. Резкими движениями он хотел что-то предпринять, однако это оказалось еще хуже, по наклонной он стремительно полетел в родник, махая беспомощно длинными руками. Быстрое течение подхватило его, перевернуло, понесло вниз. Однако он сумел в темноте наощупь ухватиться за огромный валун и выползти на берег. Весь промокший, обиженный, он сел на корточки, растирая рукой ушибленное колено, глядя вслед исчезнувшей девушке.
Кесирт тем временем схватила свою простыню-полотенце, быстро взбежала по высокому берегу во двор. Над горой появился бледный полумесяц. Из долины доносилась бешенная барабанная дробь лезгинки. Где-то шла вечеринка. Из Дуц-Хоте слышались крики первых петухов. Хазин черный кот, мурлыча, терся о голые ноги девушки. В лесу раздался жалобный, звонкий голос галки «кья-кья».
Она еще долго стояла, о чем-то думала, потом подняла голову вверх, посмотрела в бесконечное звездное небо и шепотом сказала:
— Бог, прости меня. Салах, прости и пойми меня… Не могу я больше. Не могу… Сил моих нет… влюбилась я в него… Хочу его. Очень хочу… Как ты Салах, он молод, — вспоминала она своего первого мужа, — простите меня… Тяжело мне… Страсть сжигает меня…
После этих слов она еще постояла немного уже с опущенной головой, с обвислыми плечами, как бы ожидая гнева господня и ничего не дождавшись, медленно, на крепких ногах, безвольно махая руками, подошла к роднику, торжественно спустилась и, как монумент, встала перед сидящим на корточках молодым человеком.
Цанка видел, как она безжизненно шла, испугался, смотрел снизу вверх на ее невидимое лицо. Заметил, как блеснули ее глаза. Не знал, что делать, как реагировать. А она все еще стояла рядом, прямая, безмолвная, с поднятой головой.