Во дворе Хазы истерически залаяли собаки, кинулись к роднику. Одна из них, полностью промокнув, перешла на другой берег, бросилась с лаем к пришельцу. Узнав Цанка, тихо заскулила, затем стала отряхиваться, сбивая с себя влагу. Полежала немного рядом, поняв, что еды и ласки нет, ушла незаметно обратно во двор мельницы.
Цанка лежал в высокой цветущей траве. От бурлящего родника веяло прохладой и свежестью. Пахло мятой и первоцветом. Кругом пели сверчки. Где-то рядом раздалось жалобное гулкое уханье совы, из села доносился приглушенный собачий лай. Рядом в кустах что-то зашевелилось, медленно поползло в сторону Цанка, раздвигая высокую траву. Он поднял осторожно голову. По форме тела узнал ежа. Лежа, ногой отогнал упрямое животное. Еж недовольно фыркнул, немного изменил направление и скрылся в густом хвоще.
Наступила ночь. Цанка с трудом различал контуры двора мельницы. Только на фоне неба отчетливо выделялись округленные очертания крон деревьев.
Скрипнула дверь. С керосиновой переносной лампой в руке вышла Хаза. Ее сгорбленное тело оставляло страшную большую тень на глиняной стене перекошенного сарая. Она медленно обошла сарай, заглянула в курятник, потом долго возилась под навесом рялом с коровой, вышла во двор, взмахом лампы отогнала собак, поставила лампу на землю, задрала длинное платье, села на корточки.
Наконец, она зашла домой. Тягуче скрипнула входная дверь. Вскоре погас тусклый свет керосинки в маленьком оконце. Мир погрузился во мрак. Цанка еще долго внимательно всматривался во двор Хазы, прислушивался к каждому шороху. Потом устал, перевернулся и лег на спину. Ночь была темная, тихая, звездная, безлунная. Далеко внизу, в болотах Вашандарой храпели истерично лягушки. В бесконечном небе слабо мерцало множество звезд. Только пронеслись над головой летучие мыши, у самого уха пролетел комар.
Цанка слышал, как учащенно бьется его сердце, ему почему-то было страшно и тревожно в эту ночь. Что-то неведомое, ужасно влекущее держало его здесь, приковало к земле, не отпускало.
— Еще немного полежу и, если не выйдет, уйду, — окончательно решил он, подложив под голову руку, пытаясь для успокоения сосчитать звезды на небе… Так и заснул.
— Цанка, проснись, — услышал он сквозь сон ласковый голос.
Быстро раскрыл глаза. Кто-то склонился над ним, гладил его курчавые волосы.
— Кто это? — вскрикнул он в испуге.
— Не шуми, — со смехом ответил тот же нежный, знакомый голос.
— Кесирт, ты? — вновь спросил Цанка.
— Да, я. — Также шутливо ответила, отводя от головы руку и чуть отстраняясь от лежащего молодого человека, — а ты сюда спать пришел?
Цанка ничего не ответил, не смел никак встать.
— А я уже давно здесь сижу, твой сон охраняю.
— Откуда ты узнала, что я здесь?
— Как собаки залаяли — поняла, — в голосе ее была ирония. — Не заметил, как заснул, — пытался оправдаться Цанка, все еще лежа.
— Ты давай вставай, а то тут змей полно.
— Да, одна из них — ты, — серьезно сказал он.
Кесирт резко вскочила. На фоне темно-синего неба четко обозначилась ее фигура. Она злобно взмахнула рукой.
— Ты опять решил меня оскорбить? Убирайся отсюда, бессовестный.
Эти слова привели окончательно Цанка в сознание, он тоже быстро встал, машинально хотел схватить девушку, но та ловко вывернулась и быстро соскочила с берега к роднику, оттуда донеслось жалобное «ой».
— Что с тобой? — крикнул Цанка, бросаясь вслепую вниз. Кесирт сидела на корточках, сжимая руками ногу.
— Что с тобой? — повторил он, опускаясь рядом.
Их головы соприкоснулись, они дышали одновременно, часто и глубоко.
— Ничего не случилось, — сухо ответила Кесирт и, высоко задрав платье, перешла осторожно родник, села на свою любимую лавочку, нагнувшись стала растирать ушибленную ногу.
Цанка разулся, съежившись, следом полез в бурлящий темный поток. Холодная вода по колено охватила ноги юноши, потянула за собой влагу. Он быстро перешел ручей, бросив небрежно чувяки, подошел к Кесирт.
— Больно? — с состраданием в голосе спросил он.
— Это ничего. Вот язык у тебя — как жало, — ответила она. Некоторое время молчали. Наконец Цанка не выдержал:
— Можно, я сяду рядом? Мне поговорить надо с тобой.