— Кесирт, Кесирт, — тихо прошептал он, подползая к ней на четвереньках.
Она ничего не сказала, с места не сдвинулась, даже не шелохнулась.
Он подполз к ней вплотную, на фоне лунного неба был ясно виден контур ее стройного тела. Больше не думая ни о чем, он с силой обхватил ее бедра, стоя на коленях, головой прижался к ее теплому животу, потом поднял вверх лицо и почувствовал как две соленые большие капли упали на его влажное лицо. Цанка вскочил, большими ладонями обхватил ее голову, придвинул к глазам — она плакала. Порывистым, нежным движением он обнял ее за плечи. Сквозь мокрую одежду чувствовал частое, слабое сердцебиение, как у пойманного в кулак воробья.
Он слизал ее следы, поцеловал осторожно закрытые глаза, щеки, плотно сжатые губы. Она отстранилась.
— Ты ушибся? — тихо спросила она.
Он молча обнимал ее.
— Ты весь промок… Ты простудишься… Сними рубашку, выжми, оботрись полотенцем, — продолжала она нежным голосом. Цанка отпустил ее. Она на бесчувственных, дрожащих ногах вернулась к скамейке, только села, протянула в темноту самодельное грубое полотенце.
Он быстро через голову снял рубаху, не глядя кинул ее наземь, резкими движениями стащил с себя штаны и остался голым, тонким, напряженный в возбуждении.
Стыдясь и закрывая ладонями поясницу, он подошел на цыпочках по-кошачьи к Кесирт и упал перед ней на колени. Обхватил ее упругие бедра, сквозь тонкое платье стал целовать ее колени, ноги, живот, груди. Потом коснулся голой шеи и жадно впился в ее губы. Это был первый поцелуй в двадцать два года.
Кесирт не сопротивлялась, просто расслабилась, отдалась. Цанка был неумел, груб, скор.
Он так ничего толком и не понял. Все длилось минуты.
Ему было стыдно, неловко, жалко самого себя.
Хотелось и уйти, и остаться. Он повернулся к ней спиной, поднял с земли свои мокрые одежки, дрожал от одной мысли, что надо их сырыми одеть.
В это время тихо подошла к нему Кесирт, обняла его сзади, поцеловала в спину. Через ткань он вновь ощутил новизну ее упругой груди, бедер. С сожалением подумал, что даже не сообразил и не успел снять с нее платье.
— Ты возьми полотенце, поднимись на свое прежнее место и жди, в этой одежде ты не сможешь идти домой, — ласково сказала она ему на ухо.
Цанка так и сделал. Сверху наблюдал за Кесирт.
А она через голову спокойно сняла платье, зашла в родник, легла в воду. Лунный свет играл вокруг ее тела.
Потом долго полоскала одежду Цанка, подносила к лицу, нюхала, не зная, что он наблюдает за ней. Выжав, поднялась на противоположный берег, где лежал юноша, повесила штаны и рубаху на кусты и голая опустилась рядом с любимым.
Оба были стыдливыми, ненасытными, обходительными, нежными.
До утра они ласкались, любили, с полуслова смеялись, потели, плескались в роднике и снова любили…
В эту ночь на земле были только они двое и родник, такой же чистый, как их любовь.
На заре расстались. Долго держались за руки, улыбались, были довольны и беззаботны.
Кесирт далеко проводила его, на прощание еще раз поцеловались, нежно обнялись.
— Спасибо тебе, Цанка! Большое спасибо! — шептала она ему на ухо.
— Это тебе спасибо! Милая! Позволь мне прийти завтра! — шептал ей Цанка.
— Уходи, — толкала она его с милой улыбкой на лмце, — уже светает.
Очарованный уходил Цанка, много раз поворачивался, махал рукой…
Это была одна из самых счастливых ночей в его жизни.
…Дома у самых дверей спала мать. Спала одним глазом и ухом, другим ждала старшего сына.
— Ты где был? — спросила она строго, а в душе радовалась, что вернулся ненаглядный.