— В Якутске.
— До сих пор там? — она с ужасом раскрыла рот.
— Да. Почему Вы не ждали?
— Я болела… Я не могла… Я ведь была беременна, — она осторожно опустилась на скамейку, видно, ноги не держали ее огромное тело. — Как он?
— Тяжело… Он прислал меня, чтобы Вы отдали мне половину.
— Чего половину? — удивляясь, вышла из оцепенения Полина Матвеевна.
— Половину того, что он Вам дал там.
Она несколько секунд думала о чем-то, глаза ее отсутствующе уставились в одну точку.
— Я тороплюсь, Полина Матвеевна. Меня ждет служебная, государственная машина.
— А, да. Я сейчас, — она очень тяжело встала, и все еще думая о чем-то другом, пошла в дом.
Через минут пятнадцать вернулась. Протянула сверток. Цанка кинул сверток за пазуху — сырость и холод пронеслись по его телу. Он почувствовал, как тяжесть надавила на его плечи. Он хотел сразу вернуть его, но Полина Матвеевна спросила:
— Я могу написать письмецо ему?
— Нет. Он сам напишет.
— Он здоров?
— Да.
В ту ночь они устроились на ночлег в хате одного казака на окраине Белоречья. А через двое суток вечером Арачаев въехал в свой аул на двух тачанках. В первой ехал он сам, держа в одной руке длинную папиросу, а в другой — бутылку коньяка. На второй тачанке были его вещи, ткани, два бутыля керосина, многочисленные подарки родным.
В ту же ночь Цанка залез в курятник, выкопал там огромную яму и положил в нее одну бутыль с керосином и все золото Бушмана. Больше он его никогда не видел.
Часть третья
Когда Арачаев Цанка, похоронив Гойсума, вернулся в Дуц-Хоте, он обнаружил в центре села машину «Нива». Возле замызганного грязного транспорта возилось два человека. Увидев издалека одинокого старика, пришельцы двинулись навстречу. Оказывается это были журналисты: один российский; другой иностранный. Они стали задавать Цанке разнообразные вопросы. Усталый старик не хотел, и не мог говорить, отвечал на многочисленные вопросы коротко, без излишней словесности.
— А как Вы сюда попали? — наконец задал вопрос Арачаев, — Ведь село окружено войсками.
— А у нас есть специальное разрешение, — отвечал русский журналист, — мы можем бывать в любой точке мира. Это наш долг. Мы пытаемся объективно отразить все происходящие события, и даже по возможности стараемся ликвидировать очаги напряженности.
— Да-а, — озабоченно продолжил Цанка, — Вы журналисты, как единственное капризное дитя в семье; и радости от вас море, и беды от вас. А кто в конце концов вырастит неизвестно. Вы вначале называли нас бандитами и подлецами, и что нас чеченцев всех бить надо, а теперь «стараетесь ликвидировать очаги напряженности». Без работы вы себя не оставите.
Далее говорили о войне, о боевиках, о политике. В целом разговор не клеился. В конце концов журналисты достали из машины свою аппаратуру и стали все снимать на камеры. Потом разложили какие-то черные чемоданы и стали куда-то звонить.
— Это телефон? — удивленно спросил Арачаев.
— Да, это спутниковая связь, — отвечали журналисты.
— И куда вы можете звонить?
— Куда угодно.
Цанка вспомнил своего любимого внука. Ему очень захотелось еще хотя-бы раз услышать родной голос.
— А можно позвонить в Турцию, к внуку.
— Если есть номер телефона, то нет проблем, — улыбнулся русский журналист.