Арачаев еще что-то хотел спросить, но женщина поднесла к губам указательный палец и, показав на дверь, быстро вышла из палаты.
В тот же вечер она решительно зашла в палату и негромко, но твердо, красивым языком сказала:
— Молодой человек, товарищ Арачаев, за Вами круглые сутки ведется наблюдение, за Вами постоянно поглядывают и Вас подслушивают… Сейчас он удалился по нужде… Ничего недозволенного Вы себе не позволяйте. Вы, видно, человек воспитанный. Однако любой неверный шаг, и даже взгляд, — и Вы можете резко изменить свою судьбу… А может и мою… Так что будьте осторожны.
После этого диалога Цанка похоронил свои намерения, но в душе он стал ее любить и уважать еще больше, а смотрел он теперь на нее открыто, нежно и ласково.
Говорили они мало, больше глазами. Иногда во время процедур их руки соприкасались — и тогда Цанка мягко гладил шелковисто-белую кожу, поросшую мелкими водянистыми волосками. В такие моменты они тяжело дышали, краснели, отводили стыдливо глаза в сторону.
Позднее Цанка узнал, что Татьяна Ивановна Щукина родом из Ленинграда. Что муж ее был политзаключенным и что она приехала к нему на край света. Однако ее муж — профессор — умер в лагере. Узнал, что в Ленинграде у нее дочь-студентка, сын в школе, старая мать, и что она уже полтора года живет в Магадане.
— Почему Вы не уезжаете домой? Неужели Вы не скучаете по родным? — как-то спросил удивленно Цанка.
— Как не скучаю!.. Истосковалась я! — дрожащим голосом крикнула Татьяна Ивановна и, скрывая слезы, выскочила из палаты.
Щукина была значительно старше Цанка — ей было лет сорок. Магаданская жизнь сморщила ее открытое лицо, погасила взгляд ее больших темно-синих глаз, но не смогла сложить ее манеры, ее благородную осанку. Это была на редкость грациозная женщина. Она не была красавицей. Но в ней было женское обаяние. Ее походка, ее движения, взгляд, беседы — все было изысканно, в крови.
Обязанности медсестры не вписывались в ее натуру. Однако она все делала чисто, аккуратно, быстро — но это ей не шло. Она знала это, не любила, когда ее видели за работой санитарки. При этом Татьяна Ивановна строго следила за собой: ее халат всегда был свеж и поглажен, русые густые волосы аккуратно зачесаны, вымыты.
Взгляды Цанка не прошли мимо. Она стала пользоваться позабытой косметикой, заплетала недлинную, но толстую косу и бросала ее на невысокую, как у девушки, грудь.
Неизвестно, чем бы это все кончилось, только через три месяца одиночной палаты Арачаева перевели в общую. Здесь он встретил старого знакомого, Иванова Якова Петровича. В центральном госпитале заключенный Иванов — профессор — был главным специалистом по легочным болезням и туберкулезу.
— Арачаев, неужели это все правда?.. Какой ужас!.. Здесь об этом даже вольные боятся говорить. Так что смотри, ни слова, — говорил он Цанку, заведя его к себе в кабинет на обследование. — Тот, что рядом с тобой лежит, — его вчера положили… из блатных… Однозначно — их человек. Он ничем не болеет… Так что смотри… А в общем — у тебя дела неважные. Тебя надо основательно лечить… Малейшая простуда, и осложнения неизбежны. Кризис неизбежен.
Более полугода лежал Цанка в общей палате. Менялись окружающие люди — приходили одни, уходили другие. Но ни с кем Цанка не завел душевной беседы. Он всех остерегался, хранил молчание и покорность. Здоровье пошло на поправку. Он набрал вес, на лице заиграл румянец, заблестели глаза.
В начале февраля его неожиданно перевели в прежний корпус. Его снова положили в отдельную палату.
Между корпусами было расстояние всего метров пятьдесят. У Цанка не было своей теплой одежды, и его укутали одеялом, на ноги надели толстые шерстяные носки. Несмотря на все это, он почувствовал еще раз мороз, сильный ветер, дрожь во всем теле. Страх вновь оказаться в лагере овладел им. Всю ночь он лежал с раскрытыми глазами в холодной пустой палате, а наутро его посетил прежний доктор, все так же слушал дыхание Цанка, водил холодным инструментом по выпирающим ребрам. Потом, часов в десять, явился Авербах: спокойный, равнодушный, с папиросой в зубах.
— Ну, как дела, Арачаев? — с издевкой спрашивал он, садясь рядом на стул и раскрывая поношенную кожаную папку. — Да, вид у тебя теперь сияющий… Молодец!.. — Он что-то записывал, потом исподлобья посмотрел на Арачаева, одна бровь его резко пошла вверх. — Все, что ты болтаешь, конечно, вранье, но молчать ты умеешь.
Потом он задал еще несколько общих вопросов, походил по палате, поглядел в окно и, не поворачиваясь, спросил:
— Арачаев, ты хочешь домой или обратно?..
Цанка только усмехнулся одним ртом, ничего не говоря.
— Я не слышу ответа? — повернулся Авербах.
— Домой хочу, — тихо и твердо сказал заключенный.
— Ну это разумеется… Но для этого надо будет сделать одно дело, — вкрадчивым тихим голосом сказал чекист, подходя вплотную к Арачаеву. — Главное — это молчать. Молчать всегда и везде… Ты это умеешь… Ну так что?
— Сумею ли я?.. А что надо?
— Если мы тебя освободим, то ты поедешь домой, не мучаясь в поездах и кораблях, с пересадками и патрулями, а как нормальный гражданин. Сядешь на корабль здесь, в Магадане, а выйдешь через полтора месяца в Новороссийске. Это твой Кавказ. А оттуда до твоего аула рукой подать.
Цанка не перебивая слушал Авербаха.
— Твое дело перевезти с собой два простых чемодана. В Новороссийске в порту у тебя один чемодан заберут. Чемоданы простые, одинаковые… Кстати, у тебя есть вещи?
— Ничего, — Цанка развел руками.
— Так ты согласен?
— Да, — выбора у него все равно не было.