Иногда он получал от матери письма, тогда он целовал их, плакал, писал в ответ теплые благодарные строчки, все порывался домой в Москву, но это все ежегодно срывалось, он все больше и больше становился зависимым от спиртного. Врачебная практика его была на самом примитивном уровне, и он уже стал бояться ехать на материк. Однако ностальгия по Москве, по родным улицам осталась, и теперь, встретив в этих местах Бушмана, они сдружились. Андрей Моисеевич долго, во всех подробностях рассказывал о Москве, об ее строительстве, изменениях, традициях. Почти всегда эти разговоры проходили ночью, с употреблением значительного количества спиртного. Андрей Моисеевич, быстро раскусив сущность начмеда, описывал столичную жизнь как считал нужным, иногда запутываясь в своей болтовне. Если даже и случалось, что Семичастный делал замечания о несоответствии повтора, это ничуть не смущало Бушмана, он без труда снова заводил разговор о московских театрах, вечерах, концертах, и тогда они оба забывались, мечтали, читали стихи, тихо пели столичные песни.
Они были одного возраста, поэтому сумели быстро сойтись и даже сдружиться. Начальник экспедиции знал все слабости своего начмеда, но будучи сам человеком гражданским и интеллигентным, он снисходительно смотрел на все проступки Семичастного.
Благодаря этой дружбе Цанка был в санчасти на особом привилегированном положении. Лечение шло неспешно и с должным вниманием. Когда Цанка окреп и уже мог ходить, его назначили ответственным за отопление. Работа была нелегкой. Наспех построенное здание тепло не держало, и Цанку приходилось и днем и ночью следить за огнем в нескольких печах. Однако это не шло ни в какое сравнение с работой на открытом воздухе. Цанка с ужасом и содроганием вспоминал о своем возвращении в общий барак. Каждый раз при встрече он благодарил Андрея Моисеевича за оказанную услугу.
Лагерная жизнь изменила Бушмана. Он теперь обращался к Цанке на «ты», его интеллигентность и щепетильность исчезли. Он где-то раздобыл очки, носил хорошую для заключенного одежду и обувь.
— Цанка, ты смотри не ленись. Знай, что мы здесь не Боги и нас в целом никто не любит, ни эти гады, — и он показал в сторону солдатских казарм, — и не те сволочи и отродье, — и Бушман повел головой в сторону бараков, — я сам кручусь как белка в колесе.
Как-то Бушман поздно ночью пришел в санчасть. Семичастный, изрядно напившись, спал. Андрей Моисеевич тщетно пытался его разбудить, потом позвал в кабинет начмеда Арачаева. Цанка, боясь каких-либо нареканий, пил очень редко и в очень малых дозах.
— Давай, давай выпьем, — говорил ему Бушман, снова наливая в кружку неразбавленный спирт. — Ты знаешь, какая температура на улице? Минус шестьдесят! Минус шестьдесят! А людей все равно гонят на работу… Мы здесь все помрем. Мы все здесь сдохнем.
Бушман отломил кусочек хлеба, протянул Цанку.
— Заешь.
Молча жевали. Долго молчали, думая каждый о своем.
— А за что тебя сюда пригнали? — наконец нарушил молчание Бушман.
Арачаев в двух словах рассказал свою нелепую историю.
— Вот-вот, у меня то же самое, — кивал головой Бушман, — только я думаю, на меня был донос. Я ведь физик… Я люблю свое дело, я ученый. Я стоял у самого открытия. Обо мне заговорил бы весь мир… Все было готово. Все. Да, что я тебе рассказываю, что ты в этом смыслишь… Все завистники, все завистники. Я был на пороге великого открытия. Моя теория сделала бы целую революцию, целый переворот в физике, во всей науке.
Цанка молча жевал хлеб и все кивал головой. Он видел, как в толстых линзах очков играл свет керосинки и казалось, что это не отражение огня лампы, а горят глаза Бушмана.
— Я ведь ученый, я физик. Ведь мое место не здесь. Я нужен науке, я нужен государству. Как они это не понимают. Моя теория — это новое мышление, это абсолютно новый взгляд.
— А как Вы сюда попали, Андрей Моисеевич? — теперь уже Цанка с почтением стал обращаться к физику.
— Донос. Элементарный донос. Кстати, мой друг, однокурсник, Лешка Пашкевич… — при этом Бушман с ненавистью сплюнул. — Сволочь! А виноват во всем я сам. Мало того, что он мою жену соблазнил, жил с ней, он и меня сюда спровадил. — Как это жену соблазнил? — удивился Цанка, — и Вы его оставили?
— Да-да, оставил. И даже рад был. Мерзавка. Меркантильная сучка. Она наверное уже отдала ему все мои разработки… Какой ужас! Я ведь был на пороге великого открытия. Уже все готово.
— А дети есть у Вас?
— Что? А, да, есть — дочь. Вот в феврале десять будет, — и в уголках рта появилась легкая улыбка.
Арачаев удивился. Он в первый раз видел как Бушман улыбается. Из сухого очкарика Андрей Моисеевич превратился в добродушного простачка.
— Дочка у меня славная. Анечкой зовут. Только ее и маму я вспоминаю.
— А маме сколько лет?
— Маме пятьдесят шесть летом будет.
— Когда ты освободишься, ей будет уже за шестьдесят, а дочка уже будет невестой.
— Идиот, — снова взбесился Андрей Моисеевич, — ты ничего не понимаешь. Ты знаешь, что мы находимся на самом холодном месте на земле? Ты знаешь, что у нас нет никакой связи с остальным миром? Просто здесь эти геологи-суки нашли много золота, вот и закинули нас сюда как рабов. Им нужно только золото, только золото, — шептал пьяным голосом ученый на ухо Цанка, при этом показывая пальцем вверх, — а наши жизни их абсолютно не интересуют. Понял?
Бушман снова потянулся к бутылке, разлил все до последней капли.
— Скоро этого добра тоже не останется. У начальника находится бочка. Говорят, уже на исходе, а до лета еще жить и жить. Ты представляешь, отсюда даже письмо послать нельзя. Мы все здесь заключенные. Даже эти, — и Андрей Моисеевич указал на спящего врача.
Молча выпили. Бушман достал махорку, закурили.
— Ты уже давно здесь сидишь и не знаешь, что там делается.