Цанка спал, кутаясь от холода, когда его растормошил Андрей Моисеевич.
— Вставай. Просыпайся. Ночь длинная, будем спать в тепле.
— Это как? — спросил изумленный Цанк.
— Молчи. Тихо иди за мной.
Они молча, гуськом, прижимаясь к земле, двинулись в сторону потухшего костра. На месте Андрей Моисеевич быстро сориентировался.
— Вы возьмите шкуру лошади, а я возьму две голенные кости.
— Зачем это? — удивился Цанк.
— Болтать некогда. Делайте, пожалуйста, все быстро.
Они быстро сложили окровавленную шкуру, подобрали брошенные рядом кости ног и пошли обратно. Под тяжестью ноши Цанка еле-еле продвигался. Несколько раз он падал и снова вставал. Несколько трупов арестантов лежало в беспорядке. Вдруг кто-то обеими руками схватил Цанка за ногу. От неожиданности Цанка испугался, отпрянул назад и упал на идущего следом Бушмана.
— Браток, браток! Братья, не бросайте меня! Спасите! Прошу Вас! — взмолился раненый арестант, еще сильнее обхватывая ноги Цанка.
Цанка молча отбивался. Он никак не мог встать, не мог избавиться от несчастного. В это время подоспел Бушман, он с размаху ударил конской ногой по голове раненого.
— Что ты сделал, — возмутился Цанк.
— А Вы, молодой человек, хотели его тоже на себе нести? И сейчас не поздно: накормите, напоите, согрейте. Проявите человечность, — шипел в ухо ученый. — Завтра его эти гады все равно застрелят, если пулю не пожалеют. Неужели Вы еще не поняли, что мы уже как звери. Все как звери. Если хотите, посидите, поплачьте… Вставайте. Пошли.
Через некоторое время они уже спали, укатавшись в шкуру лошади. Такого блаженства Цанка давно не испытывал. Ему было тепло, только ноги торчали в холоде. Он впервые за многие месяцы видел сон, что он дома, было лето, было тепло. Рядом были мама, родственники, дети, жена подавала вкусную еду. Было красиво и приятно… Его разбудил Бушман. Он тряс его плечо.
— Вставайте, вставайте. Если нас с шкурой здесь застанут, то убьют ли те или эти.
Цанку никак не хотелось покидать теплое убежище.
— Вы есть хотите? — спросил Андрей Моисеевич.
Этот вопрос моментально разбудил Цанка.
— Да. А что есть?
— У меня есть маленькая пилка. Распилим кость и будем есть костный мозг. Ты когда-нибудь ел костный мозг?
— Конечно, — ответил Цанк, — у нас это считается деликатесом.
— Тогда давайте, приступайте. Я уже минут двадцать стараюсь. Пока ничего не получается, только вот всю руку разрезал. Может у Вас получится. Вы все-таки моложе, крепче. Давайте, давайте… Бросьте к черту эту шкуру.
Все их усилия ни к чему не привели. Маленькая пилка была тупая. С пораненными, окровавленными руками они с рассветом вернулись в колонну.
— Может на руки тоже надо помочиться? — съязвил Цанка. Бушман молча пошел в сторону.
— Ты сейчас лучше на свою голову помочись, — крикнул вдогонку ему Цанк.
С рассветом колонну повели дальше. С трудом преодолели крутой горный подъем, и внизу открылась бесконечная, вся белая-белая долина. Она была бескрайняя и безмолвная. Долину пополам делило русло маленькой реки. Снег на льду был темнее, и сверху отчетливо было видно, как мороз прочно сковал все вокруг. Недалеко от реки чернели какие-то мелкие силуэты строений. Они не вписывались в этот грандиозный пейзаж. Казалось, что эти строения свалились с неба. Они были убоги и безжизненны, но к ним стремилась колонна из многих жизней, видимо предполагая, что это какое-никакое, а жилище.
Ежегодно весной маленькая сибирская речка разливается в большую реку. Талая вода с юга, с многочисленных гор и долин устремляется на Север, к океану. На Севере еще стоят крепкие морозы, когда южные воды, неся собой жизнь, силу, страсть, устремляются к бесконечному простору. И тогда сталкиваются две жизненные стихии, два врага и два брата, белое и черное, жизнь и смерть, шум и покой. И как всегда, жизнь торжествует; все цветет, все просыпается, все дышит.
В течение многих веков водная стихия, прокладывая себе путь к морю и океану, прорубала в горной долине огромное ущелье. Это ущелье становилось все шире, глубже и необъятнее. Низкое ослепительное осеннее солнце озаряло всю эту бескрайнюю долину. Воздух был холодным и прозрачным. На огромном расстоянии виднелись снежные горные вершины, за ними были еще и еще горы. Их было бесконечное множество. Этому краю не было конца и края. И в этом огромном пространстве не было жизни. Были только снег, лед, мороз, безмолвие… И вот появились люди. Люди измученные, холодные, голодные. Люди несвободные, люди гонимые.
Несмотря на холодный ветер, все машинально остановились и стали осматриваться. Все поняли, что это рубеж, за этой горой начнется спуск, спуск крутой, скользкий, для кого-то короткий, для кого-то долгий, для кого-то последний. Оглянулись с надежной назад. Позади было то же безмолвие: бесконечное, холодное, тягостное. Но все равно за спиной чувствовалось что-то родное, знакомое, теплое.
Цанка вспомнил свои горы. Какие они были красивые, близкие, теплые. Они плавно сменялись: вначале низкие черные горы, затем более высокие светлые горы, покрытые буковыми и дубовыми лесами, их сменяли альпийские горы, и наконец снежные вершины: высокие, остроконечные, гордые, родные. За теми вершинами снова начиналась жизнь. Там жили такие же люди. А здесь за вершиной виднелись вершины, все одинаково холодные, тупоголовые. Впереди не было жизни — но хриплый грубый голос скомандовал обреченно: