— Это Колымский край. Полюс Холода. Слышал когда-либо? — Нет, — ответил Цанка, — и лучше бы вообще не видел.
— Это еще цветочки. Только ранняя осень. А что будет зимой?.. Но я должен жить! — потом он оценивающе посмотрел на Цанка, — мы должны жить. Ты держись рядом. Мы вместе сила.
После этих слов Цанка вспомнил его хватку пальцев.
— Как ты это делаешь пальцами-то?
— Это меня еще мой дед покойный научил. Он тоже был врачом. У нас вся семья врачи. Только я вот один стал физиком.
— А что такое физик? — спросил Цанка.
Ученый даже поморщился. Он глубоко вздохнул, что-то пробормотал себе по нос и исчез в толпе. Когда стало совсем темнеть, он появился снова.
— Вы, Цанка, младше и должны меня слушаться. Поодиночке мы пропадем. Мне нужен верный товарищ.
— Мне на Вы надо обращаться или?.. — перебил ученого Цанка.
— Ну, это как Вам удобнее. Но я старше. И это, я думаю, уместно.
— В нашем языке нет слова «Вы», ко всем обращаемся на «ты».
— Неужели ко взрослым или, скажем, к начальству тоже?
— Начальство мы уважаем. А по-русски «Вы» тоже можно сказать как угодно.
— Да, логично. Молодец Цанка. Вы мне стали нравиться.
Бушман тихонько подхватил Цанка под локоть и подтолкнул в сторону.
— Говори тише, — шепнул он.
— Я забыл как Вас зовут, — смущаясь, тихо произнес Цанка, — Андрей, а?
— Андрей Моисеевич. Фамилия — Бушман. Только не думайте, что я еврей. Мои предки — немцы. А может… — он махнул рукой, — какое это имеет сейчас значение. Мы все несчастные люди, и родились в горестное время.
— А кто такие евреи? — спросил, оборачиваясь, Цанка.
— Вы не знаете кто такие евреи? — вопросом на вопрос спросил Андрей Моисеевич, потом после некоторой паузы, наверное впервые за последние многие месяцы, улыбнулся. — А вы счастливый человек, Цанка.
Охранники основательно устраивались на ночлег. Их лагерь, как обычно, стоял впереди колонны и делился, как обычно, на две части. В одной более уютной палатке, видимо, находилось начальство, в другой, видимо, рядовые и их ровня, а также хозотряд. В их лагере чувствовалось какое-то оживление, движение. Оттуда доносилась некоторая небольшая радость жизни.
— Сегодня будут есть последнюю лошадь. Значит, завтра или в крайнем случае послезавтра мы будем на месте, — говорил Андрей Моисеевич на ухо Цанку, — сегодня мы будем действовать иначе, чем вчера.
— Это как? — удивился Цанка.
— Во всех ситуациях надо действовать с умом. Понял? Это — первое правило. Второе. Главное — терпение.
— А третье правило есть? — спросил Цанка.
— К сожалению, есть. Как повезет.
Все происходило как накануне. Охранники пристрелили последнюю лошадь, развели костер. Изнеможденные голодом и холодом заключенные наблюдали этот пир. Когда сытые и довольные охранники разбрелись по палаткам, выставив для себя охрану, из рядов заключенных кто гуськом, кто ползком поползли самые отчаянные к объедкам. Цанка, проглатывая слюну, тоже хотел было двинуться в ту сторону, но Бушман решительно остановил его.
— Потерпите. Все равно нам сейчас там ничего не достанется. А они снова будут стрелять, как в куропаток. Для них наша жизнь ничего.
— Я умираю от голода, я есть хочу. Пусть стреляют. Я буду ползти.
— Сидите. Цанка, мы сделаем все с умом. Доверьтесь мне. На белом фоне снега было видно, как черные силуэты беспорядочно двигались вокруг догоревшего костра. Арестанты уже не ползком и не в одиночку, а целой толпой ринулись к месту прошедшей трапезы. Начались крики, шум, возня. Все новые и новые измученные голодом люди ринулись со своего места. И тогда прогремели выстрелы. Началась паника, давка. Крики, стоны, мат пронзили тишину вечного безмолвия, тысячелетней безжизненности. Черная масса устремилась обратно. Скоро наступила зловещая тишина, и только один тонкий, почти детский голос кричал: «Мама, мамочка, помоги мне! Спаси меня!»