— Не были.
— Значит, скоро будут. Да вы не бойтесь… Я сначала тоже боялась. Сижу в хате, дрожу. Потом донеслись детские голоса. «Почудилось, думаю, что ли?» Прислушиваюсь — не почудилось, шумят дети. Выглянула на улицу: машина стоит, возле нее толпа ребятишек и немцев человек пять — раздают что-то детям. Вижу — соседка появилась, и ее не трогают. Осмелела я, вышла из хаты. Ничего. Гогочут по-своему, смеются, дали и мне гостинца, — вытащила из кармана длиннополого мужского пиджака горсть конфет, завернутых в цветные бумажки. — Возьми, Люся, попробуй, — протянула девочке в матроске.
Девочка покачала головой:
— Не хочу.
— Чего ты?
— Не хочу, — повторила она и отошла в сторону.
«Молодец!» — похвалил ее мысленно Анатолий.
Интересно, что это за девочка? Большие черные глаза, мальчишечья прическа, в матроске, на ногах маленькие запыленные сандалии и белые носочки… Кажется, он уже где-то ее видел. Где?.. Ну да, конечно, ночью, когда они, выбившись из сил, перетаскивали раненых. Еще тогда он заметил ее и подумал: «Гляди, какая быстрая и крепкая! Чья она?.. Как будто не наша, не лубенская…»
— Ну, тогда давайте мы попробуем. Берите все, — обратилась к сестрам и санитаркам Кривая Дуся, — узнаем, какие у немцев канафеты.
Анатолий стоял немного в стороне, в углу, возле окна, прислонившись к прохладной кирпичной стене. Все тело у него ныло от усталости, от той страшной ночи, которую он теперь никогда не сможет забыть. Той страшной ночи… Разве она уже закончилась? Только начинается… Неужели все так просто — вчера здесь были наши, а сегодня уже фашисты? Как поверить в это? Как примириться?
Анатолий почувствовал, как кто-то ткнул ему что-то в руку. Посмотрел — конфета. «Клубничная», — прочитал он на обертке. Да ведь это наша! Именно такие конфеты он видел в магазине на Засулье. Не там ли их взяли немцы?
— А конфеты, тетя, не немецкие, а наши, — сказал. — Посмотрите.
Он вернул конфету тете Дусе и снова встал в углу.
— Неужели? И в самом деле наши канафеты. «Клуб-нич-ные»… Ты смотри-ка… А мне и в голову не пришло. Вот злодеи, как обманули!..
За окном послышался шум мотора. Анатолий выглянул.
Во двор больницы въехала немецкая легковая машина. Из нее вышли три солдата, офицер и водитель.
Санитарки и сестры разбежались по палатам и кабинетам. Анатолий с матерью, тетей Дусей и Люсей остались в вестибюле.
Водитель закрыл за офицером и солдатами дверцы, снова залез в машину. Солдаты же, держа на груди короткие тонкостволые автоматы, нацеленные на больницу, направились к дверям. За ними последовал и офицер.
— Пойдем отсюда, — подошла к Анатолию девочка в матроске, взяла его за руку и потащила к лестнице на второй этаж. — Лучше уйдем…
Анатолий посмотрел в ее большие черные глаза, полные тревоги и страха, и покорно пошел за ней.
— Откуда ты? — спросил он, когда поднялись на второй этаж.
— Я киевлянка, — ответила Люся и глянула вниз, в вестибюль, куда в это время вошли солдаты и офицер. — Я эвакуировалась в Лубны вместе с детским домом.
Офицер потребовал главного врача. Тетя Дуся пошла его звать. Главврач долго не появлялся. Офицер нетерпеливо переступал с ноги на ногу, все мрачнел. Солдаты молча стояли рядом.
Наконец пришел главный врач. Офицер сердито и пренебрежительно посмотрел на него, на ломаном русском языке сказал, что желает осмотреть больницу, и первым направился в коридор.
Заглянув в палаты на первом этаже, где были только пожилые и дети, немцы поднялись на второй. Здесь вперемежку с больными лубенцами лежали тяжело раненные красноармейцы. Солдаты подходили к каждой кровати, грубо срывали с лежавшего больного одеяло и, если под ним оказывался перебинтованный, офицер считал:
— Айн… цвай… драй… фир…
Так он пересчитал всех красноармейцев. Потом сказал, что отныне больница отвечает за бойцов: если хоть одного они не досчитаются, ее руководство, особенно главный врач, будут сурово наказаны, приговорены к расстрелу.
— Да, да, к расстрелу. Пах, пах!.. — Фашист сделал рукой красноречивый жест.
Когда машина уехала, врачи, сестры и санитарки посмотрели друг на друга: «Что будет дальше?..»
Анатолий шепнул матери, что пойдет домой, и выбежал во двор.