Хвала Господу за змею, которая не дает ему поддерживать разговор более пяти минут. Хотя, может, он просто вспомнил что-то важное, что должен сказать самому себе. Да кто знает. Так или иначе, это мой шанс почитать.
Я открываю книгу и в течение пяти, а то и десяти минут мне удается на самом деле почитать. А потом, словно бы догадываясь, что помощник медсестры занят чем-то более важным, чем какой-то чокнутый больной в фиолетовом, ко мне забредает Амос Ашкенази, держа в желтых пальцах трясущейся руки синюю чашку. Его фиолетовая футболка пахнет так, как будто он в ней спал последние три недели.
— У нас сегодня есть молоко?
— Я вообще-то читаю.
— А. Извини.
Он уходит, оставляя после себя дурно пахнущее напоминание о своем присутствии, отчего сосредоточиться еще труднее. Я открываю сначала окно, а затем снова книгу.
В самом деле, я ушел от всякой мирской скверны: у меня не было ни плотских искушений, соблазна очей, ни гордыни. Мне нечего было желать, потому что я имел все, чем мог наслаждаться. Я был господином моего острова или, если хотите, мог считать себя королем или императором всей страны, которой я владел. У меня не было соперников, не было конкурентов, никто не оспаривал моей власти, я ни с кем ее не делил.
Амос Ашкенази снова заходит на пост сиделки.
— А что ты читаешь? Если можно.
— У нас нет молока.
— Я больше не хочу пить.
— Ты слышал о Робинзоне Крузо?
— Это из «Дерзких и красивых»?
— Нет, из книги.
— Из какой книги?
— «Робинзон Крузо».
— А. Да.
— Ты читал эту книгу?
— Конечно.
— Ну и что ты думаешь?
— О книге?
— О Робинзоне Крузо.
— У него еще раб был?
— Да, Пятница.
— Сегодня?
— Нет, Пятница — это раб.
— Да, точно, — говорит Амос Ашкенази. — Пятница. Он был хороший.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, если он был черный, то ему было нормально быть рабом. Но тот факт, что он был белым, и, несмотря на это, согласился стать рабом, — это великодушие.
— Да. Только он не был белым.