Карнак и загадка Атлантиды: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я проводил дни в Национальной библиотеке, расшифровывая старинные валлийские тексты, которые извлекал из журналов, где страницы даже не были разрезаны. Экскурсы в бардовскую поэзию я перемежал вылазками в бесконечный мир, который обнаружил в холмах. Я уже знал, что несколько вечеров в году эти холмы открываются для взора тех, кто способен разглядеть необычайный и золотистый черный свет, позволяющий смельчакам пройти через коридоры и лабиринты к чудесным и волшебным равнинам вечного Лета. Я поглощал книги. Я размышлял над начертанием знаков, зарытых в них и происходивших как из Ирландии и Великобритании, так и из Арморики моих предков. На острове Гавринис в заливе Морбиан, где внутри кургана, теперь восстановленного, находятся прекраснейшие из дольменических изображений, перекликающихся с рисунками таких памятников, как Нью-Грейндж, Сид-на-Бруг из ирландских легенд, спирали которого не давали мне покоя, или Брин-Целли-Дду на острове Мэн (Mon), то есть Англси, инициационный холм, внутри которого на камне вырезаны странные дороги. Тогда я не мог себе представить, что когда-нибудь у меня будет спутница по фамилии Мон (Mon). Мэн, Ynys Mon, остров друидов, очень далеко, у оконечности Гвинедда (точно так же называется край вокруг Ванна, Гвенед — Gwened), почти у самого Уэльса, откуда происходили некоторые из моих предков. Определенно, даже если мегалиты не были построены друидами, они неоспоримо воздействовали на верования кельтов и на их странные обряды на побережьях той неопределимой Бретани, у которой повсюду центр и нигде нет периферии.

Но я все еще обследовал глубинный Морбиан, порой даже места, которых невозможно найти. Помню, как спрашивал о дольменах, не существовавших уже самое меньшее лет сто, принимал за мегалиты обломки породы, восхищался круглыми углублениями в скалах, которые были всего лишь результатами эрозии. Однажды старушка, которая никак не могла взять в толк, что такое дольмен, наконец воскликнула: «А! Вы имеете в виду камни, которые принесла в подоле фея!» И вправду милая история, свидетельствующая о живучести мифов в среде сельского населения. Но из этих терпеливых объяснений вырисовывался один и тот же образ — Мегалитической богини, той, которую археологи называют идолом в форме щитка, которая властвует в памятниках Локмариакера, но изображение которой можно встретить почти повсюду, включая область Парижа, а именно Шанже-Сен-Пиа близ Шартра, в долине реки Эр, где мегалитическая цивилизация бесспорно послужила основой для друидического культа, о котором свидетельствуют исторические тексты. Этот образ Богини Холмов не давал мне покоя. Сопоставляя с результатами своих наблюдений то, что находил в самых архаичных кельтских легендах, а именно в рассказах языческой Ирландии, я устанавливал соответствия, по меньшей мере аналогии. В погребальной камере на острове Гавринис я обнаруживал очертания Грааля. Крытые аллеи я населял призраками, пришедшими прямо из «битвы при Маг Туиред», странной эпопеи, которая описывает перипетии борьбы между богами Tuatha De Danann (Племенами богини Дану, все той же святой Анны…) и великанами-фоморами, воплощением потусторонних зловещих сил, от которых отдает серой. Правду сказать, я очень надеялся, что в один из вечеров Самайна, то есть в ночь с 31 октября на 1 ноября, сумею обнаружить «тайный ход в закрытый дворец короля», что мне позволит побродить в свое удовольствие по чудесным равнинам и благоухающим садам Тир-на-ног, той «земли обетованной», которая представляет собой «соседний мир», параллельный видимому миру повседневности, где плоды круглый год спелые, где нет ни болезней, ни слабости, ни огорчений, ни смерти, а только вечное лето и в котором танцуют Моргана и ее сестры — последние явления Мегалитической богини.

Обо всем этом я написал статью, не такую уж плохую, и опубликовал ее в журнале «Сюрреализм — сам», которым тогда руководил Андре Бретон. Я озаглавил ее «Солнце холмов», пребывая в полном убеждении, что Свет, реальный свет духа, скрывается где-то внутри того, что англо-ирландцы называют fairies-mounds, а гэльские пуристы — sidhs, причем последнее слово означало «мир» [не война]. В конце концов, Прометей ради второго похищения огня, который он передал людям, отправился в подземный мир Гефеста, а не на туманный Олимп своего старого врага Зевса. И у меня уже возникло чувство, что так называемая «Богиня могильных курганов», будучи, конечно, покровительницей усопших, вместе с тем была также и прежде всего Богиней Света, Женщиной-Солнцем, которую я после этого увидел также в историзованных чертах Изольды Белокурой и ее ирландского прототипа — Гранине, чье имя происходит от слова grian, означающего просто-напросто «солнце». Да, в глубине холмов сияло солнце, настоящее солнце. И я страстно предавался поискам этого самого солнца. А в Локмариакере, в крытой аллее, которую называют Мане Люд (что значит «Холм Пепла»), внутренние опоры которой усеяны изображениями стилизованных лодок, волн и солнца, я охотно усматривал образ бога Луга, носителя Длинного Копья, Ремесленника, Искусного Во Многих Ремеслах, лик которого сияет всеми цветами радуги. Все-таки мечтать надо: к открытию глубинных реальностей ведет мечта.

Было еще и открытие Гавриниса. Для меня аллеи менгиров Карнака могли составлять только часть некоего еще более грандиозного целого, для которого оставалось лишь определить четкие контуры. Значит, я должен был исследовать все, даже самые незначительные холмы окрестностей Карнака, в убеждении, что вместе с аллеями менгиров они составляют некое огромное святилище, раскинувшееся по земле, которая с глубокой древности посвятила себя культу Иного Мира. Гавринис на островке в заливе Морбиан, дольмен, изображения великолепных резных опор которого я уже видел, казался мне важной точкой, чтобы не сказать — центром всей системы, созданной теологами третьего или четвертого тысячелетия до нашей эры, гениальными теологами, которые были также астрономами, астрологами и архитекторами и которым было точно известно, где расположены силовые линии, переполняющие землю, а также нервные узлы, где земля может сообщаться с небом. В конце концов неметон, «священная поляна» посреди леса, где отправляли свой культ друиды и название которой происходит от кельтского nem — небо, была придумана не галлами: друиды только расположились на более древних святилищах, как позже места неметонов заняли многочисленные часовни. На нашей непостоянной земле Сакральное — это то, что прочнее всего остается в памяти.

И вот чуть ненастным сентябрьским днем 1956 года мы, Клер и я, причалили к берегу Гавриниса, отплыв из Лармор-Бадена в лодке обычного рыбака, при надобности возившего по заливу отважных туристов, которые любили красивые пейзажи, но еще не привыкли к комфортабельным катерам, нарушающим в наши дни спокойствие Морбиана, этого «Маленького моря», которое щадят сильные ветра открытого океана и часто ласкают лучи такого солнца, от какого бы не отказались и жители Средиземноморья. Нас высадили на Гавринисе, но с противоположной стороны от кургана. Чтобы добраться до памятника, нам пришлось пересечь весь остров.

Это был странный переход. Мы шли по тропе меж двух изгородей. Слева на лугу паслись белые бараны. Справа, на другом лугу, были черные бараны. На память упорно приходил кельтский миф, и я не мог не вспомнить двух главных эпизодов из преданий, один из которых принадлежал к ирландскому тексту «Плавание Мэлдуина», а другой — к валлийской повести «Передур», архаическому рассказу о поиске Грааля, герой которого, эквивалент Персеваля, проводил время в поисках «Замка Чудес». Сюжет обоих эпизодов — один и тот же: когда белый баран переходит на территорию черных, он становится черным, а когда черный баран переходит на территорию белых, он становится белым. Этот сюжет много раз комментировали и пришли к выводу, что имеется в виду знаменитый «брод душ» из друидических верований: это символ взаимопроницаемости обоих миров, возможности перехода из одного в другой, но в обоих направлениях. Для кельтов, как сказал латинский поэт Лукан, повторив слова одного друида, «смерть — только средство продления жизни».

Не могу утверждать, чтобы в тот сентябрьский день 1956 года черные бараны становились белыми или белые — черными. Но элементы мифа там присутствовали. Конечно, для нас Гавринис мог быть лишь одной из тех странных пограничных территорий, чем-то вроде переходной зоны, где мирно встречаются, сближаются и иногда проникают друг в друга оба мира. Тем большую ценность получало наше странствие по острову, по этой тропинке, по двум аллеям вдоль холма, идущим сначала под буками, а потом под дубами. И наконец возник холм, смотрящий на закат и в то же время на море, потому что ясно различалась узкая бухта, отделяющая мыс Керпенир в Локмариакере от Пор-Навало на оконечности полуострова Рюис.

Мы вошли внутрь, как входят в храм, с благоговением, достойным самых торжественных служб. Мы почувствовали влажный воздух, но при свете свечей, которые одни только позволяли осознать великолепие этого места, нас охватил транс, та разновидность внутренней радости, которая освещает и самые темные коридоры земли. Да, это, конечно, был мир сида: перед нами открывались равнины, в океане бушевали волны, фруктовые сады протягивали нам спелые плоды, клумбы роз открывали для нас красновато-коричневые чаши с золотистым отливом, а в глубине стояли строения, пышные и простые, может быть, возведенные из чистого хрусталя, где ждала нас королева ночи в окружении служанок, камеристок, приближенных, чтобы указать на тайный огонь, укрытый внутри сосуда где-то в неведомой комнате Крепости Теней. Это было Чудо. И это было восхитительно. Это было вознаграждением за долгие переходы, за дождь, за грозу, за путь по тропинкам. Там были только роскошь, покой и наслаждение. Но все-таки это наслаждение было терпким. В конце концов крытая аллея Гавриниса с погребальной камерой в глубине не более чем могила. Там ощущался сырой запах смерти. Там ощущалось гниение, ощущалось, что камень медленно разрушается. Отовсюду сочилась вода. Гнилое место.

Но какое место! Я всегда был без ума от болот — мест, где смерть создает лучшее, что есть в жизни. Из разложения рождается победа деятельных сил; из мути и сырости высвобождается фантастическая энергия. Так и в Гавринисе. Эти резные изображения волн, хлебов, уж не знаю чего еще, а потом — топоров, змей, волос, контуры лиц, прячущиеся во тьме… Гробница? Но почему бы при этом и не святилище, в которое или на которое поколения жрецов, друидов или каких-то других приходили отправлять культ какой-то ночью при черной луне? Что мне в таком случае было за дело, в какой точно момент доисторической эпохи был возведен этот памятник. Я только смутно ощущал важность этого места в религиозной системе, некогда созданной людьми на земле этого края. Я представлял себе обряды, процессии. Я представлял себе голоса, доносившиеся с облаков и обращенные к толпе, речи, в которых звучали слова посвящения и обрывки пророчеств. Визит в холм Гавринис был моментом редкостным и, думаю, запечатлелся во мне на всю жизнь.

С тех пор мы непрестанно обшаривали холмы в поисках черного света, потому что я чувствовал, что он близко и готов пробиться совсем рядом. Все дольмены и крытые аллеи Локмариакера, берегов реки Оре, полуострова Рюис, Ла-Трините-сюр-Мер, Карнака, Плуарнеля и Эрдевана привлекли наше пристальное внимание. Но мы не ограничивались только этой зоной, особо богатой памятниками с резными изображениями: мы бродили по ландам Ланво, по горам Арре, по изрезанным берегам северной части полуострова. Мы получили возможность открыть для себя и восхитительный ансамбль Барненез в Плуэзохе, в устье реки Морле, — странный холм, включающий в себя несколько крытых аллей, где попадаются резные опоры, сравнимые с опорами Гавриниса или Нью-Грейнджа. А поскольку Бретани нам было мало, мы расширили сферу своей деятельности, включив в нее и другие края. Для нас более не составляли тайну дольмены парижского региона. Крытая аллея Три-Шато в департаменте Уазы заинтриговала нас входом в виде камня с отверстием, которое иногда называют «дырой души». Мы легко разглядели ожерелье и грудь на рельефном изображении Богини Холмов в крытой аллее Даммениль в департаменте Эр, выше той долины реки Эпт, в которой я ощущал границу меж двумя мирами и которая всегда влекла меня спокойным и старомодным видом. Мы искали дольмены также в оврагах Ардеша, на унылых плоскогорьях Авейрона и Тарна — двух департаментов Франции, где больше всего памятников такого рода. Однажды туманным и свежим утром мы добрались до обширного пространства Бугона и Пампру в департаменте Две Севры в Пуату, местности, которая нелегко выдает свои тайны, но холмы которой, порой гигантские, представляют собой явные свидетельства существования того черного света, который переполняет дух. Идея мегалитизма, наскальное искусство мегалитов, грубая и неодолимая сила дольменов — все это было замечательным ферментом для моей деятельности и позволяло мне в те безумные годы задерживать взгляд именно на неведомых или малоизвестных корнях нашей цивилизации. Я мечтал об устройстве выставок, где резные изображения мегалитов соперничали бы с самыми дерзкими экспериментами современной живописи и скульптуры. Я мечтал писать книги о вести, которая послана людьми мегалотической эпохи.

Но если столь чарующее воздействие оказывало на меня искусство резьбы, я все-таки не забывал и о великих архитектурных ансамблях, порожденных этой таинственной традицией. Мы регулярно обследовали все аллеи менгиров Карнака, а уже не только Ле-Менек: я предпочитал те, что находятся на самом востоке, аллеи Керлескана, затерянные в зелени, может быть, более удаленные и, во всяком случае, менее посещаемые.

Но не забывали мы и об аллеях Керзеро в Эрдеване, отчасти срезанных дорогой, где можно найти отдельные прекрасные образцы гигантизма. И то, что находится неподалеку и носит глупейшее название Камня Жертвоприношения, — на самом деле это огромный расколотый менгир, лежащий среди россыпи камней, которые пострадали от времени или перемен погоды, но окруженный дубами, придающими всей картине обманчивый облик сакрального огороженного места друидов.

Однако если больше всего аллей менгиров сосредоточено в Морбиане, не надо думать, что их нет в других местах. Карнак — просто наиболее показательный и, конечно, лучше всего сохранившийся образец храмов на открытом воздухе такого рода. Поэтому мы бродили и по аллеям менгиров Лагатжара, выше Камаре, в Финистере, невдалеке от трагической усадьбы поэта Сен-Поля Ру. Мы ходили извилистыми тропками Медреака на границе департаментов Иль-э-Вилен и Кот-дю-Нор, в краю бокажей и ланд. Мы углублялись в ланды Кожу, усеянные мегалитами, близ Сен-Жюста в департаменте Иль-э-Вилен, в долине реки Вилены. Неподалеку оттуда есть также маленькая аллея менгиров под названием «Лангонские Барышни». А в Лангоне, в маленькой часовне, посвященной святой Агафии, покровительнице кормилиц, причем это бывший галло-римский храм, освоенный первыми христианами, можно видеть примечательную фреску — обнаженную Венеру, выходящую из волн. Синтез религий? Преемственность культов? Конечно. Но ведь рядом с мегалитическими памятниками всегда возникает неотвязный образ Богини Начал. Разве название Локмариакера, прихода, на территории которого больше всего изображений мегалитической богини, не показательно? Loc — «место монахов», монастырь, Maria — Мария, ker — город: разве не получается «город монастыря Марии»? Не храм ли это, с незапамятных времен посвященный культу Девы-Матери, неважно, как ее называли — Анна, Дану, Дон или Мария? Кстати, недалеко от селения все в том же Локмариакере можно увидеть искусственный холм — не крытую аллею, а подземную погребальную камеру, — который носит название Мане-эр-Роэк, что на местном диалекте значит «Холм Колдуньи». Колдунья, или фея, очень часто была последним воплощением Богини Начал. И в этой погребальной камере Мане-эр-Роэк можно заметить столб — использованный повторно, потому что он древнее самого памятника, — со странной резьбой, изображающей знаменитого неолитического идола в форме щитка. Правда, все это осеняет святая Анна, бабушка Иисуса, которая находится чуть подальше, но со своей высокой статуи наблюдает за дорогами, ведущими в Карнак.

В последующие годы мегалиты вызывали у меня не более чем простое любопытство. Я счел, что, если никоим образом не могу претендовать на точное понимание их смысла и важности, я должен оставить их там, где они есть, то есть на месте их происхождения. В самом деле, у меня было чувство, что все прежнее совершалось исключительно ради прогулки. Впрочем, я не упускал случая показать аллеи менгиров Карнака своим друзьям. Я разработал свой кольцевой маршрут, особенно для тех, кто никогда их не видел или имел о них смутное представление. Начинал я с посещения Керлескана: тамошние менгиры достаточно массивны, и можно различить таинственный четырехугольник — вероятно, храм. Всякий раз раздавались восклицания с призывами на этом не заканчивать: это колоссально, невообразимо, замечательно, никогда не видано, вот это да. И мы шли в направлении с востока на запад, проходя через ланды, поросшие хвойными деревьями, которые скрывали все остальное. Ведь было и «остальное», и всякий раз слышались все более громкие крики: «А вот еще!» Так мы добирались до Лe-Манио, где на холме, который бесстыдно пересекают ряды стоячих камней, возвышается странный менгир, которому на две тысячи лет больше, чем всему ансамблю аллей. И шли дальше на запад. После разрушенной ветряной мельницы, явно построенной из камня менгиров, опять начиналось: «Но это не все!» И глазам изумленных посетителей являлся Кермарио с его огромными глыбами и его дольменом, который едва удалось обойти при строительстве дороги. «Это невероятно! Это чудесно!» И меня разбирал смех. Ведь после обязательной остановки в аллеях Кермарио (о котором я с удовольствием говорил, что это название означает «Город мертвых») я заставлял своих туристов идти дальше. И наконец, возникал ансамбль Ле-Менек. Тут больше не было ни реакции, ни возгласов: надо было помолчать и поразмышлять при виде такого количества камней, явно воздвигнутых рукой человека. Это внушало почтение. Магический трюк мне удавался: теперь я знал, что для тех, кого я водил сюда, экскурсия не пройдет бесследно, что им придется о чем-то задуматься, тем более что я показывал, как в отдельных случаях одна аллея на расстоянии более десятка километров продолжает другую, однако значительную часть камней использовали для строительства деревень — Карнака, Плуарнеля, Эрдевана.

Бывая в церквах, соборах и музеях, я слышал бесчисленные глупости, лживые и абсурдные утверждения. Но, думаю, никогда не слышал их столько, как в те летние дни, когда сопровождал друзей по аллеям менгиров Карнака и крытым аллеям окружающей местности. Это был абсолютный рекорд. Я хорошо знаю, что мою позицию запросто можно воспринять как проявление высокомерия. Но если кто-то так подумал, пусть успокоится: я знаю не больше, чем те, кто рассказывает что угодно о великанах, о фантастических технических приемах, о несуществующих скульптурах, видных только в определенные часы дня, прежде всего вечером, о подлинном смысле этих каменных глыб. Поразительней всего, что у большинства этих болтунов, когда они позволяют себе давать исчерпывающие объяснения по поводу Карнака, имеется под рукой печатный путеводитель или номер журнала. Литературы на эту тему множество. И воображение ее авторов работает вовсю. Легенда о святом Корнелии, превращающем своих преследователей в каменные глыбы, — не более чем простая констатация, сделанная местными жителями на основе подлинного и искреннего культа святого Корнелия, покровителя рогатого скота; святой всегда изображался в виде папы (потому что его в большей или меньшей степени отождествляли с загадочным папой Корнелием), и его сопровождал бык, гордо щеголяющий парой рогов. В самом деле, разве неизвестно, что когда-то в районе Карнака во времена кельтов почитали индоевропейское божество третьей функции по имени Кернунн — рогатого персонажа, в которого кельты, вероятно, превратили древнее автохтонное божество эпохи великих охотников на оленевых? И здесь налицо преемственность культов, преемственность верований и прежде всего преемственность духовной идеи изображения богов — или, скорее. Бога — в виде, соответствующем их социальной функции.

Но это ничуть не мешало мне бродить по аллеям менгиров Карнака, когда там не было никого, в основном осенью или зимой. Тогда я снова переживал впечатления, которые испытал в свое время, к концу того сентябрьского дня, когда мы с Клер слышали, как гром прокатывается по камням. Я искренне верил в магнетизм этого места. Теллурическую силу, выходившую на поверхность почвы, я вполне ощущал ладонями. Случалось мне и прижаться к гранитному обломку в попытке пропитаться невероятной энергией, которая, как я знал, бурлит под поверхностью земли и готова подняться к небу, как бесконечный призыв к вечности. В этих аллеях я проводил прекрасные часы — часы молчания. Ведь вместо того, чтобы громоздить теории, сколь угодно блестящие и убедительные, я довольствовался тем, что ощущал. Я не испытывал ни разочарования, ни чувства, что оскверняю место, которое люблю и считаю вполне достойным уважения. Красное солнце, умиравшее, растворяясь в вечернем тумане, вызывало во мне радость познания смерти, которая была не смертью, а, напротив, метаморфозой, по окончании которой мне предстояло причалить к иным берегам. Опять-таки Шатобриан: «Поднимитесь, желанные грозы, чтобы унести Рене к пространствам иной жизни!» Грозы были мне хорошо знакомы. Как и ветер с открытого моря: он доносил до меня крик чаек, парализованных светом. Только на ландах Керлескана, Кермарио или Ле-Менека я никогда не чувствовал разочарования: я всегда ощущал там, чтобы взять с собой, могучее дыхание некой жизни, которая, конечно, мучила меня, но и безнаказанно уносила на крыльях перелетных птиц. Кто это утверждал, что аквилон — ледяной ветер из далекой Гипербореи? По-моему, в аквилоне нет ничего агрессивного: он — мой друг и приносит мне глубинный и тайный огонь, от которого пробуждаются мертвые и солнце рассыпается на тысячи и тысячи золотых частичек, к великой радости существ и веществ.

Так постепенно по ходу моей жизни Карнак и все мегалитические памятники, окружающие его, исподволь преобразили мой взгляд на мир: из ошеломленного ребенка, каким я был, когда этот образ предстал передо мной впервые, я превратился в служителя некоего храма, пределов которого я не знал и ритуалы которого были мне абсолютно неизвестны. Это опасная должность, и она вовсе не обязательно помогает понять тот способ существования, какой, как можно предположить, вели строители мегалитов. Я никогда не намеревался быть друидом, очень хорошо зная, что в нашем современном обществе сама функция друида беспредметна. Я никогда не намеревался быть жрецом этой мегалитической религии, которая, как я подозреваю, была лишь великой попыткой человеческого духа постичь божественное начало. Итак, я бродил по аллеям менгиров Карнака, как паломник, который ищет пути света.

Я стал думать, что мегалитической цивилизации не существовало, что ее никогда не было, как, впрочем, и кельтской. Слишком большие расстояния как во времени, так и в пространстве отделяют менгиры друг от друга. Менгир Ле-Манио со змеями, вырезанными у его основания, на две тысячи лет старше аллей, проходящих по бокам от него. Сколько всего случилось за две тысячи лет! Кто мог бы утверждать, что цивилизация Галлии в эпоху Цезаря и Верцингеторига была той же, что и пять веков тому назад или когда она была идентична цивилизации дохристианской Ирландии: когда Галлия уже постепенно дозрела до социальной системы римского типа (чем объясняется легкость ее романизации), Ирландия — на чью землю никогда не ступал ни один римский легионер — оставалась архаическим пастушеским обществом («архаический» не означает «примитивный» в уничижительном смысле слова), каким, впрочем, была и в первые века христианизации, чем объясняется специфический характер так называемого кельтского христианства. Поэтому приходится признать, что как во времени, так и в пространстве существовал ряд мегалитических культур, которые можно так назвать, коль скоро они строили эти знаменитые памятники, но, вероятно, различных в разных местах и в разные эпохи, укладывающиеся в период между четвертым тысячелетием и началом бронзового века, то есть 1600 годом до н. э., для крайнего Запада. Это не очевидно, уверенность в этом опирается не на исторические документы, которых совсем нет, а на средства исследования, которые создала и использовала современная археология. И еще не следовало бы забывать, что мегалитические монументы повторно использовал каждый новый завоеватель крайнего Запада, в частности кельты; тогда становится ясно, что проблема «цивилизации» строителей мегалитов далеко не проста и что ее можно объяснить лишь с точным учетом всех обстоятельств, времени и места, разновидности памятника, его размещения, различных влияний, которые могли на нем сказаться, приемов и техники, которые были основными при его возведении.

В таком вот состоянии духа я продолжал свои исследования мегалитического мира. В Ирландии я блуждал под холмом Нью-Грейндж, который так прославили многочисленные мифологические легенды, связанные с ним: это дворец Богов и Героев, это Иной Мир в самом тайном и волнующем своем проявлении. Тогда я заметил, что в центральной камере Нью-Грейнджа, столь странно отделанной колоннами, на которых блестят удивительные спирали, все соединено так, что ни капли воды, ни следа влаги не просачивается с нависающего свода — настолько совершенно пригнаны камни. Зато я мог обнаружить, что в день зимнего солнцестояния первый луч восходящего солнца проникает сквозь извилистый и узкий коридор и падает точно на камень в центре святилища, посреди так называемой погребальной камеры. Это не может быть случайным совпадением. Спирали Нью-Грейнджа, который я упорно называю сидом Бруг-на-Бойн, жилищем бога Энгуса, и где произошло столько удивительных мифологических приключений, долго не давали мне покоя, так же как и изображения волос на опорах Гавриниса.

Ирландия особенно помогла мне шире взглянуть на «мегалитическую цивилизацию». Нигде, ни в какой другой стране, каждый новый захватчик повторно не использовал крытые аллеи и дольмены с такой непреложностью. Кельты превратили их в жилища своих богов, и первые христиане тоже не стали их разрушать: когда они не могли стереть в народе память о них, им приходилось христианизировать эти строения, возводя на их месте скиты или представляя их жилищами нечистой силы, входами в чистилище или даже в ад. Правда, древние языческие божества очень часто становились либо «святыми» кельтской агиографии, островной или континентальной, либо бесами, а то и просто стражами христианского Иного Мира, стерегущими Брод душ и больше не позволяющими людям с того берега возвращаться в человеческий мир. Только с началом поисков Грааля сообщение вновь восстановилось: тогда герои смогли безнаказанно проходить через врата Ада и возвращаться, унося немного света, который всегда столь ярко сияет там.

Я видел также вычурные резные изображения Ноута, Доута и Лох-Крю — других холмов, которые еще не открыли всех своих тайн. Я видел дольмены, которые трудно отличить от земли, из которой они появились, — это было в удивительном Баррене, обширной известковой пустыне с трещинами, богатыми экзотической растительностью, недалеко от порта Галуэй, где собираются сотни лебедей, которые, как в Ирландии знает каждый, — вестники Иного Мира, по меньшей мере женщины-феи, летящие от холма к холму, увлекая с собой по дороге смельчаков, влюбившихся в их незапятнанное оперение. Я видел отдельные менгиры в горах Керри, близ странных кельтских крестов — очевидно, позднейших форм стоячих камней — полуострова Дингл, недалеко от сложенных сухой кладкой скитов, которые традиция приписывает первым святым, таким, как «святой» Брендан, Бран мак Фебал языческого предания, отправившийся в море в поисках Земли Женщин, Эмайн Аблах легенд, иначе говоря, Авалона, Острова Яблонь, или же в призрачной Коннемаре, где за стены сухой кладки цепляется туман, или на торфяниках центральной области, где Шаннон лижет стены монастыря Клонмакнойз, башни которого напоминают Великий менгир Локмариакера. Я чувствовал себя там как в родной стране, где, может быть, далекий предок воздвиг столп в память о событии, о котором уже не осталось иных свидетельств, кроме этого камня, презирающего ветер и грозу, словно око Божье перед треволнениями мира.

Я побывал и среди мегалитов Великобритании, на том острове Британия, откуда моих пращуров изгнали Saozhon Ruzh, «красные саксы», проклятые захватчики, которых призвал король-изменник Вортигерн и которых некоторое время сумел сдерживать сказочный Артур. Я видел надгробный столп Тристана, «сына Куноморуса», то есть Марка-Кономора, стоящий неподалеку от Тинтагеля, хищный силуэт которого грезился мне с отроческих лет. Я проник в холмы острова Мэн, Insula Mona, который англичане упорно называют Англси, хотя это земля в высшей степени кельтская. Я размышлял в погребальной камере Брин-Целли-Дду, чье название означает «Холм Черного Леса», и искал там знаки, которые бы позволили мне понять, в чем состояла великая мечта этих мегалитических миссионеров, рассеявшихся по всему крайнему Западу, распространяя свое призывное послание, оставляя на каждом этапе памятник, который напоминал бы о существовании Богини Начал. И эта Богиня Начал, ирландская Маха, армориканская Моргана, носила имя Керидвен в Уэльсе, близ озера Бала, иначе говоря, Ллин Тегид, где стоял ее сказочный дворец и где бард Талиесин получил посвящение. Один дольмен недалеко оттуда как раз считается «могилой Талиесина», и отчаянный человек, который согласится провести там ночь, рискует проснуться либо безумцем, либо поэтом. А я знал, что в Броселиандском лесу, в моей Арморике, один разрушенный дольмен называется «могилой Мерлина». Мерлин, Талиесин — мои всегдашние спутники на дороге, ведущей через синеватые ночи Иного Мира… И на ум мне пришло несколько обрывков из поэмы, приписываемой Талиесину: «Я был водой, я был пеной, я был деревом в таинственном лесу…» Когда погружаешься в мир мегалитических холмов, времени больше не существует.

Как раз в этом состоянии духа я в январе 1981 года начал снимать для телевидения документальный фильм о Карнаке в обществе моего верного постановщика Робера Мориса. Сколько часов мы провели в аллеях менгиров Карнака, во сколько холмов забрались, чтобы отыскать нужные места и решить, что можно снимать! Потом с нашей технической группой и мальчуганом из Карнака, которого выделили нам администрация и министерство национального образования, в течение недели съемок мы получили большое удовольствие и неизгладимые впечатления. Какой уж фильм получился, такой получился. Его не раз показывали. Но я не могу не воспринимать его как частицу своей души и души Робера Мориса. Это последний фильм, который я снимал вместе с ним. А на одном из великих менгиров Кермарио, «Города мертвых», красное солнце сверкает как молния, отразившись от камня, прежде чем исчезнуть в море тумана, который иглы сосен колют, но так и не могут разметать по сторонам. Карнак… название, которое в гуле ветра слышится словно удар грома, донесшийся из другого мира…

Я часто брожу по огромным полям Карнака. Иногда по вечерам, когда ветер приносит знак, понятный мне одному, я сажусь в машину и еду на юго-запад. От моего дома до Карнака недалеко. Мне должно бродить там в поисках тропинок, которые ведут к свету. Мон, которая тоже ищет свет и рисует поиски Грааля, никогда не заканчивающиеся, очень хорошо знает, что в аллеях менгиров что-то спрятано. Иногда она пугается этого и оставляет странствовать меня одного. Иногда она составляет мне компанию; и когда облака и скалы таинственно сливаются, из-под земли доносится глухой гул.

Карнак — это область камней. Но камни умеют говорить. Они сохранили память о былом, которого уже невозможно даже вообразить.

Глава II

КАМНИ, ПОДНЯВШИЕСЯ ИЗ ПРОШЛОГО

Есть два Карнака. Один тянется вдоль побережья в глубине бухты Киберон, защищенный от ветров с моря и всех волн, идущих откуда-либо. Под солнцем, которое здесь светит чаще, чем в каком-либо другом районе Морбиана, простирается обширный, ласковый, приветливый песчаный пляж. Это то, что называется микроклиматом. С мая по сентябрь температура постоянна, и к полудню воздух обязательно не холоднее 18°. За ухоженными и закрепленными дюнами среди сосен рассыпались спокойные домики с белой облицовкой и голубовато-серыми шиферными крышами. Деревья высокие, густые, и пейзаж в целом выглядит средиземноморским, недостает лишь фиолетового цвета неподвижного неба. Ведь иногда в это пространство вторгается туман, словно над побережьем тяготеет память о былом, от которой ничто не может оградить эту местность. Улицы носят характерные названия. Здесь повсюду «проспект Друидов», «супермаркет Друидов», «агентство Друидов». Но за гранитными фасадами, не бросаясь в глаза, скрывается бетон. Любопытное место. Все здесь искусственное. Все здесь новое, кроме нескольких обломков довоенной постройки. Это Карнак-Пляж, курортное место, слегка снобистское, слегка чопорное, но наделенное скромным обаянием буржуазии. В конце концов, почему бы не использовать мягкость климата и милосердие океана, забывшего, что надо быть свирепым? Почему бы не использовать природу, умеющую проявлять щедрость и принимать в свое лоно медлительное дыхание погоды, приносящей расслабление и удовольствие? Все тут гармонично, спокойно; даже забываешь, что во всех остальных местах море продолжает свою подрывную работу против европейского материка.

Но Карнак-Пляж — не Карнак-Город. Два этих пространства разделены нетронутыми зонами, на которые постепенно вторгаются второразрядные жилые дома. Бывшие соленые болота теперь пересохли, и эти места либо застроили, либо оставили полезными no man’s lands.[2] Некоторые из них даже стали пресноводными прудами. А за ними — старый городок Карнак с его приходской церковью, посвященной святому Корнелию, и его старым музеем доисторической эпохи имени Милна и Ле Рузика, теперь переведенным в бывший дом священника. Над порталом церкви возвышается святой Корнелий в обществе своего быка с роскошными рогами, а северный портал — курьезное барочное строение, увенчанное внушительным козырьком. Это придает окрестностям храма совершенно особую атмосферу. Если учесть, что этот портал датируется 1792 годом, можно задуматься, оставила ли в этом краю свой след Французская революция. Во всяком случае, это триумф того, что иногда называют стилем рококо. И однако культ святого Корнелия восходит, похоже, к очень отдаленным временам, когда в храмах изображали только главное, безо всяких финтифлюшек, которые загромождают иные из прекраснейших памятников Бретани. Может быть, дело дошло до этого из-за болезненного воображения кельтов? Есть сильное искушение сделать такой вывод: в век Просвещения кельтский дух, похоже, еще не умер. Впрочем, им бредила еще эпоха Шатобриана, когда валлийский эрудит Йоло Морганнук воссоздал — многое выдумав — неодруидский ритуал для новых язычников.

И однако в городке Карнак царит великий покой, словно бы его жители решили оградить себя от бесспорно возбужденной ауры, тяготеющей над его окрестностями: Карнак — столица Камня, но этот Камень вовсе не неподвижен, он живет, он выставляет себя напоказ, он движется по прихоти верований и ритуалов, он рассыпается и напоминает о себе адскими хороводами. Камень. Да, Карнак — воистину столица доисторического Камня.

Карнак — название не бретонское. Возможно, это разочарует любителей фольклора и мечтателей о вечной и вездесущей Бретани. Карнак — и не европейская транскрипция названия местности Карнак в долине Нила, да не посетуют на это любители синкретизма и лжеученые, всегда готовые из малейшего созвучия слов сделать неколебимые выводы. Фактически название Карнак — галльское или, вернее, галло-римское: в нем легко различить хорошо известный суффикс — aco, столь распространенный в римской топонимии, на основе которого создано столько географических названий в форме на — ac в Окситании и бретонизованной Арморике или в формах на — e или — y в Лангдойле. Что касается первой части, carn, некоторые хотели в ней видеть индоевропейское слово, от которого произошло английское cairn, что значит «могильный холм»: в таком случае Карнак — «Место Холмов», что выглядит правдоподобно. Но предлагали также галльское слово carn или kern, означающее «рог», что ассоциировалось бы с древним богом Кернунном и, разумеется, с именем нынешнего покровителя Карнака, таинственного святого Корнелия. Утверждать что бы то ни было очень трудно, но по-бретонски Карнак называется «Керрег», то есть «город рядов камней» — название совершенно оправданное и не вызывающее никаких споров.

[2] Бесхозными землями (англ.).