Карнак и загадка Атлантиды: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Действительно, если взять пример короля Артура, можно только поразиться, насколько этот король неспособен сам обеспечить своему королевству процветание и безопасность. Для выполнения своей королевской функции он по определению нуждается в своих рыцарях. Без них он ничто. И по мере развертывания сюжета артуровской эпопеи становится заметно, что королевство Артура и институт Круглого Стола, составляющий его каркас, могут сохраняться только при участии Ланселота Озерного, любовника королевы, наставляющего рога королю. С момента, когда Ланселот удаляется, королевство начинает катиться к гибели. Впрочем, если верить тексту прозаического романа XIII века, Артур это хорошо знает: когда Ланселот впервые является ко двору, король отмечает его доблесть, хочет его приблизить к себе и ясно велит королеве Геньевре сделать все, чтобы удержать этого несравненного воина. Случайно ли основная функция короля состоит в том, чтобы быть рогоносцем? Есть соблазн счесть, что да. Но эта реалия намного в большей мере имеет символический смысл, чем сексуальный или эмоциональный.

Действительно, если сравнить артуровскую авантюру со сведениями из ирландских легенд, замечаешь, что кельтский король — не более чем общий знаменатель общества, которое практически не нуждается в нем, кроме как в плане теоретическом, символическом, моральном и, конечно, сакральном. Реальное верховенство воплощено в фигуре королевы, матери и любовницы, человеческой проекции Богини Начал, настоящей обладательницы власти. И именно королева наделяет властью тех, в ком нуждается общество. Ирландское повествование «Похищение быка из Куальнге», одна из древнейших западноевропейских эпопей, в этом отношении высказывается очень ясно: королева Медб расточает благосклонность своих бедер каждому воину, в поддержке которого нуждается для успеха своего похода. А ее муж, король Айлиль, вынужден терпеть и поддерживать это, даже если порой проявляет ревность.

Ирландская мифологическая традиция, которая дошла до нас в относительно архаическом виде благодаря терпеливому труду монахов из кельтских монастырей, бесконечно ценна, поскольку позволяет понять отдаленные эпохи из истории крайнего Запада. И, рассуждая о цивилизации строителей мегалитов, непременно надо учитывать эту традицию. Следует отметить, что кельтская цивилизация, прежде всего ирландская, является прямой наследницей мегалитической цивилизации: это не постулат, а реальность, столь же историческая, сколь и археологическая. Если хочешь что-то понять в менталитете мегалитических народов, надо искать то, что осталось от него у их преемников, и точно так же для понимания некоторых элементов кельтской культуры, особенно друидических религиозных концепций, необходимо изучить их силовые линии, которые вошли в раннее христианство, как его воспринимали островные кельты. В этом смысле святой Корнелий указывает нам дорогу, ведущую к галльскому Кернунну, а от него — к духовности строителей мегалитов.

В ирландском мифологическом цикле можно выявить и три великих фундаментальных выбора, соответствующих трем стадиям цивилизации. Так называемый исторический цикл, или цикл королей, — бретонским эквивалентом которого является артуровский цикл — отображает цивилизацию оседлых землевладельцев и свиноводов (известно, какое важное значение в повседневной жизни кельтов имела свинья). Ольстерский цикл свидетельствует о цивилизации скотоводов, разводивших крупный рогатый скот. Лейнстерский цикл, называемый также оссиановским, хоть и дошел до нас в очень искаженной форме, кажется наиболее архаическим и дает представление о цивилизации охотников, вероятно, потомков тех охотников на оленевых, которые в конце палеолита могли выжить в трудных климатических условиях благодаря присутствию на крайнем Западе многочисленных стад северных оленей. Лейнстерский цикл — это цикл фиана, странствующего отряда всадников — охотников на оленей, так или иначе связанных с культом оленевых. Король фиана — Финн, настоящее имя которого — Демне, то есть «Лань». Он женат на женщине Садв, которая полгода из-за проклятия друида имеет облик оленухи. От этой женщины-оленухи у него есть сын Ойсин (Оссиан), то есть «Олененок». А внук его получит имя Оскар, то есть «тот, кто любит оленей». Это уже перебор. Оссиановский цикл, по всей очевидности, связан с цивилизацией, где оленевые играют решающую роль не только в повседневной жизни (питание), но и в религиозной проекции: Олень приобретает значение божества-покровителя такой группы. Здесь следует сопоставить этого Финна, короля фиана, с рогатым галльским богом Кернунном. Чрезвычайно вероятно, что первообразом персонажа по имени Кернунн был бог с оленьими рогами. И не забудем, что слова «Финн» и «фиана» происходят от того же корня, что и название народа венетов, на территории которого находится Карнак. К этому придется вернуться.

Пока что Кернунна достаточно рассматривать как божество, которому могли посвятить обширное святилище, какое простирается перед нашими глазами в Карнаке. Какое имя носило это божество во время возведения аллей менгиров, мы совершенно не знаем. Все, что можно сказать, — это что эстафету от него принял святой Корнелий в приходской церкви, как говорится в легенде, когда-то рассказанной деревенскими детьми. И на каждый праздник в честь святого покровителя Карнака крестьянки считают своим долгом вести процессией кто свою корову, кто козла, кто барана к источнику, посвященному святому Корнелию и расположенному ниже селения. Нет такого ритуала, у которого бы не было обоснований и который бы не опирался на Традицию. Если местная легенда утверждает, что менгиры аллей обязаны своим появлением вмешательству Бога по просьбе святого Корнелия, значит, за этой историей кроется какая-то реальность, имеющая фундаментально важное значение. Коль скоро символы — это конкретные объекты, поставленные на службу некой идее, то они отображают какую-то систему мышления, при условии, что их глубинный смысл можно расшифровать. Итак, первый элемент нашего исследования мегалитических памятников — таинственный персонаж по имени Кернунн, рогатый бог, ставший в христианской агиографии добрым святым Корнелием, покровителем рогатого скота и заодно римским папой, что также не стоит упускать из виду, если вспомнить, что кельтские христиане многие века не ладили с иерархами, которых назначал Рим. Если бы те еще разожгли костры, чтобы «спасать» еретиков, нет сомнения, что «святой» Корнелий на такой костер взошел бы первым.

С мегалитами связан и другой мифологический персонаж, притом из числа самых известных: речь идет о Гаргантюа. Здесь мы коснемся дна темного колодца, который скрывает тайны крайнего Запада.

Действительно, хоть Гаргантюа хорошо известен, но на деле это самый неизвестный из всех так называемых фольклорных персонажей. Его считают выдумкой — гениальной — писателя Рабле. Это ошибка. Рабле только взял героя народной французской мифологии, в то время еще вполне живой, и благодаря фантастической интуиции ощутил самую суть проблемы ее истоков. Представляя Гаргантюа образцовым типом ренессансного гуманиста, одновременно наследником некоего умело переваренного традиционного прошлого и пропагандистом новых идей, прежде всего в сфере религии, Франсуа Рабле превосходно знал, что делает: он упорно лепил образ божественного основателя. Этот персонаж получил свои дворянские грамоты не потому, что Рабле написал шедевр французской прозы под названием «Гаргантюа». Это Рабле использовал его потому, что тот уже имел дворянские грамоты. С Гаргантюа произошло то же самое, что с так называемым королем Артуром: последний существовал задолго до того, как ученому клирику Гальфриду Монмутскому пришла мысль рассказать — по латыни, в 1132 или 1135 году — о более или менее вымышленных приключениях, которые Артуру приписывали несколько веков назад в Корнуолле или на юге Уэльса.

Мегалитам, носящим имя Гаргантюа по всей французской территории, нет числа. Тут Камень Гаргантюа. Там Пук Гаргантюа или Дерьмо Гаргантюа. Скатологические созначения только усиливают значимость божественного персонажа: все, что исходит из тела бога — божественно, в доказательство этого достаточно упомянуть Тайную вечерю в изложении официальных Евангелий, надлежащим образом признанных отцами церкви (Сие есть Тело Мое, сие есть Кровь Моя — эта формула красноречиво свидетельствует о фетишизме, а фетишизм не чужд скатологии). Соответственно многие пруды называются «мочой Гаргантюа», мегалиты, в основном менгиры, — «экскрементами Гаргантюа», а другие — «почечными камнями» Гаргантюа, которые великан исторг в чистом поле во время приступа колик. Божества во всех мифологиях имеют те же слабости и болеют теми же болезнями, что и простые смертные. Впрочем, бессмертны ли божества? Пример германской мифологии доказывает обратное, и Один-Вотан так же слаб и растерян перед лицом закона норн, как бедный Зевс перед лицом Ананке (слепого латинского Фатума), правящего как горним, так и дольним миром. Надо полагать, как говорил еще Плутарх, дельфийский жрец в I веке н. э., что мифологии — это красивые истории, придумываемые жрецами, чтобы объяснить изменения единственного божества, если не затем, чтобы обмануть верующих, которые жаждут успокоительных формулировок. Боги, показываемые в греческих и римских храмах, не более чем куклы, которыми манипулируют жрецы, чтобы скрыть свое неведение главного и высшего Божества, которое не имеет ни имени, ни формы, которое ужасно, потому что невыразимо и неназываемо. Низость жрецов какой угодно религии, как говорил Андре Бретон, безгранична: они принимают осведомленный вид, чтобы вернее обеспечить себе власть над людьми, которые озабочены своей судьбой и которых усыпляют красивыми рассказиками. Плутарх знал, что говорит: ведь это он толковал бессвязные речи дельфийской пифии.

Гаргантюа — характерный персонаж. Если расшифровать его образ, он представляет созидающую и разрушающую власть (одной без другой не бывает) Deus abscons,[27] которая является ключом ко всему миру и оправданием жизни (и смерти). Он включает в себя первоначальное греческое представление о Геракле, великане — преследователе чудовищ, которого, однако, неблагодарно оставил его божественный отец. Гаргантюа — образ, какой называют демиургом, и если ему приписывали мегалитические памятники совершенно исключительных размеров, это было естественно.

Первыми нам говорят о нем греческие и латинские авторы, правда, смешивая его с Гераклом. Это якобы он основал Алезию, место в высшей степени священное, хотя где ее искать, выяснить не удается.[28] Полюбив дочь царя Алезии, он женился на ней, и она родила ему сына, которого он назвал Галатом: сразу видно, что это этиологическая легенда для объяснения божественного происхождения галлов и галатов (причем оба слова отождествляются). Фигура бога-великана, известного в Греции под именем Геракла, универсальна и позволяет давать внешне разумные объяснения появлению некоторых примечательных мест или некоторых памятников, странный вид или размер которых вызывают сомнения в том, что они сделаны человеческими руками. Таким образом, естественно, что богу-великану приписывали основание тех или иных городов или возведение тех или иных мегалитов.

Но греки и латиняне, говоря о туземных богах, всегда переиначивают их на греческий (или латинский) манер. Из деталей преданий, относящихся к Гаргантюа, становится очевидным, что имя Геракл — просто эллинизированное имя галльского Гаргантюа, так же как бог Меркурий, которого, по словам Цезаря, в Галлии почитали превыше всех богов, — лишь латинский вариант бога всех кельтов Луга, Ремесленника, Искусного Во Многих Ремеслах. Однако Гаргантюа — персонаж, имя которого давно попало в топонимику: в ответ на появление в Апулии, в Италии, Монте-Гаргано, места в высшей степени исключительного, потому что оно стало детонатором культа святого Михаила на Западе,[29] появился Мон-Гарган-де-ла-Коррез, или местность под названием Гарган в парижском регионе, из которой возникла коммуна Ливри-Гарган. В преданиях Британских островов, отраженных у Гальфрида Монмутского, он встречается под валлийским именем Гургунт (Gwrgwnt). На алтарях церквей материка, особенно на востоке Франции, его можно обнаружить под именем «святого» Горгона. И очевидно, его же надо видеть в горгулье (gargouille), которая часто встречается на фасадах наших соборов.

Имя Гаргантюа вызывало некоторые споры. Самым простым объяснением было бы видеть в нем латинское слово gurges — «горло»; в таком случае Гаргантюа был бы великаном, имеющим широкое горло, что подтверждали бы его ненасытный аппетит и неутолимая жажда. К тому же имя его матери — Гаргамелла, где можно найти то же слово, а отца — Грангузье, то есть «большая глотка». Но возможна и другая этимология, кельтская, в соответствии с которой его имя складывается из двух бриттских слов: gar — «ляжка» и cam (изменившееся до gam) — «кривой». Тогда Гаргантюа и его мать Гаргамелла — великаны с «кривой ляжкой», то есть хромые, что характерно для некоторых божественных персонажей, страдающих физическим изъяном, который обычно входит в противоречие с функцией, которую они воплощают. Так, германский бог Один-Вотан, «зоркий» — кривой, а Тюр, ловкий бог, — однорукий. Поэтому для Гаргантюа, могучего и быстрого великана, естественно оказаться хромым.[30]

Как бы то ни было, Гаргантюа — галльское имя бога, которого в ирландской мифологии зовут Дагда. Для Дагды, «доброго бога», он же Оллатир («отец всех»), характерны сила, ненасытная прожорливость, быстрота и невероятная сексуальная активность. Живет же он в холме Бруг-на-Бойн, согласно некоторым текстам, то есть в мегалитическом памятнике Нью-Грейндж. Если обратиться к перечню галльских божеств, приведенных Цезарем в своих «Записках», где они носят римские имена, то это галло-римский Юпитер. Так вот, этот Юпитер, римский только по названию, иногда представлен в странном виде, особенно в Восточной Галлии: как всадник, поражающий змееногое чудовище. Как отмечает Поль-Мари Дюваль, «если ни один римский бог (кроме Диоскуров в исключительных случаях) не изображался верхом, здесь сам небесный бог изображен в виде воина-всадника, держащего молнию, иногда колесо. Посвящение постоянно называет его Iupiter Optimus Maximus».[31] Такой факт говорит о значении этого бога, который явился извне. Один текст 1532 года, пересказывающий несколько приключений Гаргантюа и появившийся раньше книги Рабле, упоминает персонажей по имени Грангузье и Гаргамелла, но этих двух великанов искусственно произвел чародей Мерлин при помощи магии, весьма любопытным способом.[32]

Таким образом, если народная традиция приписывает Гаргантюа столько менгиров и дольменов, у этого есть причины. Гигантский размер этих камней всегда поощрял верования, что принести и поставить их могли только существа, наделенные сверхчеловеческой силой. В некоторых средневековых текстах Стоунхендж называется Chorea Gigantum, «Танец Великанов», и примеров такого рода немало. Во многих случаях рассказывают, что под дольменом еще живет великан и заходить туда ночью нежелательно: великан может обидеть тебя и даже сожрать, потому что иногда этот великан — людоед, пожирающий все существа, до которых может дотянуться. На основе этого сюжета, в высшей степени фольклорного, но имеющего мифологическое происхождение, выстроили даже ряд псевдонаучных теорий о далекой эпохе, когда на земле якобы жили великаны. Эти-то великаны, появившиеся вследствие большего притяжения Луны, когда она приблизилась к Земле — или даже поднялась из Земли,[33] — и построили все мегалитические памятники. Достаточно упомянуть Книгу Бытия, знаменитое падение сынов Божьих (ангелов) и их соитие с человеческими дочерьми. Беда в том, что если принять эту блестящую теорию, то она прекрасно объясняет появление менгиров и дольменов в качестве внешних памятников, но сталкивается с некоторыми препятствиями, когда надо объяснять внутреннюю структуру дольменов и крытых аллей, которые одновременно могилы и святилища: непонятно, как в такие весьма тесные пространства могли бы втиснуться великаны.

Впрочем, противоречий в народном предании хватает. Если строительство одних мегалитов приписывают великанам, то других — карликам. В армориканской Бретани дольмены и крытые аллеи очень часто строили корриганы, там же они и живут, скрываясь от мира людей. По ночам они выходят, чтобы творить загадочные дела, либо помогая тем, кто этого заслуживает, либо наказывая тех, кто, на их взгляд, проявил дерзость. Эти корриганы, которых в области Ванна называют керионами (Kerioned) или озеганами (ozeganned), в других местах — пульпиканами или пульпикетами, а валлийская традиция — Corannieit, — народ карликов, живущий под землей и наделенный магическими способностями. После Контрреформации XVII века и многочисленных проповедей в бретонских селах эти Жители Тени приобрели несколько бесовский облик, которого не имели раньше; в некоторых сказках они выступают в качестве подручных дьявола.

С мегалитами связан и сам дьявол. Некоторые мегалиты — это камни, которые дьявол оставил, когда бродил по миру. Иногда даже эти камни оставила «Мать Дьявола». Но чаще всего дьявол ревниво наблюдает за некоторыми камнями, особенно менгирами: ведь под некоторыми мегалитами спрятаны сокровища. Разумеется, эти сокровища содержат проклятое золото. Горе тому, кто попытается им завладеть. Рассказывают, что в некоторых случаях и на недолгое время отдельные менгиры покидают свое место; чтобы захватить сокровища, спрятанные под ними, надо быть проворным, а то огромная глыба тебя раздавит, и, главное, сотворить крестное знамение, чтобы тебя не схватил черт, всегда караулящий поблизости.

Эта вера в сокровища под мегалитами зародилась оттого, что сельские жители иногда на самом деле случайно находили там золотые монеты или драгоценные предметы. В некоторые смутные времена дольмены под курганами часто использовались как тайники. Это, кстати, объясняет, почему столько мегалитических памятников было разрушено или опрокинуто в ходе диких раскопок с целью найти богатства. Свое дело сделало воображение, реальность смешалась с сохранившимися в памяти мифами, и сокровища стали магическими, божественными или дьявольскими в зависимости от конкретного случая, но всегда окутанными аурой тайны и всегда труднодостижимыми: их всегда охраняет страж из Иного Мира, будь то Корриган, змея или дракон, черт или злая колдунья.

Дольмены под могильными холмами — часто излюбленные обиталища фей. Когда-то феи жили под землей, потому что все в них верили (имеется в виду до насаждения христианства). Теперь в них верят только отдельные лица, и феи исчезли: они прячутся в темных помещениях мегалитов и выходят оттуда только ночью, иногда — чтобы похищать детей и уводить с собой, иногда — чтобы совершать какое-то милосердное деяние для хороших людей.

Ведь феи — существа двойственные, одновременно добрые и злые. Это не более и не менее как фольклорные отображения древнего божества холмов, той Богини Начал, которая так часто изображалась на петроглифах дольменов. Поскольку это была одновременно богиня жизни и богиня смерти, ее характер перешел к существам, которые ей наследовали. Эта двойственность достаточно хорошо отражена в одной легенде Бель-Иля. На дороге в Пор-Донан есть два менгира, разделенных этой дорогой, которые называются Жаном и Жанной из Рюнело. Это двое возлюбленных, обращенных в камни друидами, которые не хотели допустить их брака. Но в окрестностях живет одна фея, и иногда ночами эта фея позволяет менгирам сниматься с места и сближаться. Однако любой, кто заметит, как фея совершает это доброе дело, умрет на месте: для существ Иного Мира очень важно, чтобы люди не шпионили за ними.

Конечно, феи живут в согласии с корриганами и с великанами. Они все принадлежат к Иному Миру, той параллельной вселенной, куда люди иногда, не без риска, отваживаются вступать. В Марпире, в кантоне Витре (Иль-э-Вилен), когда-то был большой дольмен под названием «Скала Фей». Это было обиталище «Добрых дам». Но слишком близко подходить было нельзя: феи насылали чары на неосторожных, особенно на девушек, потому что те не могли удержаться, чтобы не «бегать за парнями». В Сен-Гоазеке (Финистер), на северном склоне Черных гор, в одной крытой аллее близ Кастель-Рюффеля жил великан с дочерью. Но дочь влюбилась в одного из слуг отца и бежала с ним. Отец их преследовал и, вырывая из стен камни, бросал в них. По счастью, дочери, которая была феей, удалось избежать этих снарядов: из них теперь и состоит аллея менгиров, которую можно видеть на ландах Сен-Жан.

Эта сказка из Сен-Гоазека показывает, что с мегалитами связана глубинная мифология. Хорошо знакомая схема: молодой человек становится слугой великана или волшебника, влюбляется в его дочь и с помощью девушки убегает, избежав мести отца. Варианты этого рассказа встречаются в Бретани и во всех регионах, особенно на юге Центрального массива и в Уэльсе. Здесь интересно отметить, что существа Иного Мира в некоторых случаях могут принимать людей в свои владения, но с тем, чтобы сделать их слугами; с момента, когда человек превышает свои права, похищает дочь великана и символически овладевает тайнами Иного Мира, его начинают преследовать как злодея и он рискует никогда не вернуться в мир живых. И однако связь между обоими мирами возможна.

Древние ирландские эпопеи подробно рассказывают о тонких связях, существовавших между людьми и обитателями холмов. Правду сказать, эти мифологические рассказы точно, в архаическом стиле, излагают все, что касается верований, имеющих отношение к мегалитам.

Подземный мир холмов — это сид: это гэльское слово означает «мир» [не война] и в общем относится ко всему параллельному миру, где живут боги, герои древних времен, сказочные существа. Почему же они живут в подземном мире, в больших могильных холмах? Знаменитая Leabhar Gabala (Книга Завоеваний), составленная в XII веке на основе самых разных устных преданий, не преминула объяснить это.

После потопа остров Ирландию, как рассказывают, занимало пять племен. Первое — это племя Партолона, пришедшее сразу после потопа. Второе — племя Немеда (то есть Сакральное). Третье — Фир Болг (то есть Люди-Молния). Эти племена то и дело сталкивались с таинственными противниками, фоморами, жившими где-то на островах посреди океана и, похоже, символизировавшими темные и отрицательные силы, постоянно готовые разрушать то, что созидается. Фоморы кажутся эквивалентом гигантам из германской мифологии: поскольку те хотят напасть на Асгард, цитадель богов, необходимо постоянно укреплять Валгаллу (Valholl), привлекая в нее как можно больше доблестных воинов, убитых в бою.

Четвертое племя, Туата Де Дананн (Племена богини Дану), по прибытии, тоже померившись силами с фоморами, изгнало Фир Болг и принесло в Ирландию науку, знание, магию и друидизм. Если племя Партолона олицетворяет народ, полностью поглощенный материальным выживанием, племя Немеда — народ, который ввел в повседневный обиход понятие сакрального, племя Фир Болг — кузнечные приемы обработки металла, то Племена богини Дану представляют общество, где развивается система ценностей как социальных, моральных, интеллектуальных, так и религиозных. Племена богини Дану — на самом деле боги древней Ирландии, и функции между ними распределены, как во всех индоевропейских пантеонах. Не случайно предание утверждает, что они ввели друидизм.

Но Племена богини Дану были разбиты новым народом, сыновьями Миля, то есть гэльскими кельтами, в сражении при Таилтиу. И между ними был заключен мирный договор. По условиям этого договора гэлы получили поверхность Ирландии, а Племена богини Дану — подземное царство сида, то есть область мегалитических холмов, а также верховную власть над далекими островами (островами чудес Иного Мира).

Конечно, в рациональном плане сюжет поучителен: побежденные древние народы, убитые в бою или умершие от старости, погребены в земле Ирландии. Не следует забывать, что мегалитические холмы — это могилы. Но все меняет тот факт, что Племена богини Дану — это все-таки боги гэлов, значит, умереть они не могут. Вот почему их изобразили живущими в параллельной вселенной, в невидимом мире, что отнюдь не исключает сообщения между обоими царствами. Это до такой степени возможно, что великий кельтский праздник Самайн, первый день или скорее первая ночь ноября, настоящий Новый год, посвящен прославлению сообщества живых и мертвых, людей и богов. Отметим мимоходом, что христианство полностью переняло этот языческий праздник Самайн, превратив его в День Всех Святых, когда славят сообщество святых, живых и мертвых, и этот праздник, как известно, особенно популярен во всех странах, где сохраняется глубинная кельтская традиция.

Это представление превосходно иллюстрируется одним рассказом. Речь идет о финальном эпизоде (рукопись заканчивается лакуной) одной эпопеи Лейнстерского цикла, посвященной «Детству Финна». Юный герой, Финн мак Кумал, после беспокойного детства прошел инициацию оружием и магией. В самом деле, он получил кое-какие сверхъестественные способности, как всякий уважающий себя порядочный герой. И с ним случается странное приключение. Каждый вечер Самайна в сид Бри Эле (вероятно, один из холмов долины Бойна) приходили мужи Ирландии, чтобы поухаживать за прекрасной девушкой по имени Эле (имя которой дало название холму), «ибо в Самайн холмы Ирландии были всегда отверсты, и от того, кто находился внутри них, ничто не могло укрыться». Так вот, каждый год одного из вздыхателей убивали, и кто убийца, оставалось неизвестным. В ту самую ночь Самайна убили одного из вздыхателей, поэта Оиркбела, и Финн решил отомстить за него. Он отправился за советом к Фиакайлу, сыну Конхена, мужу его тетки по отцу. Фиакайл велел ему сесть между двух Сосков Ану, то есть между двух холмов, населенных феями.[34] Поскольку это была ночь Самайна, холмы раскрылись, и Финн стал свидетелем диалога и обмена пищей между обитателями обоих холмов. Потом он бросил копье, которое вручил ему Фиакайл, и копье достигло холма Марге, где находился сид Эле. Тогда Фиакайл присоединился к Финну, и оба услышали великий плач внутри холма, потому что копье, брошенное Финном, убило виновника убийств, любовника девушки, который каждый год из ревности убивал одного из претендентов, пришедших извне. Далее Финн, чтобы вернуть копье, схватил одну из женщин холма и согласился ее отпустить только в обмен на копье.

Потом Финн увидел трех женщин, причитавших на вершине холма Сланга. Заметив его, они исчезли внутри холма, но недостаточно быстро, потому что Финн, войдя во вкус приключений такого рода, схватил одну за брошь на одежде и оторвал эту брошь. «Тогда женщина подошла к нему и стала умолять вернуть брошь с ее плаща. Она сказала ему, что ей неприлично возвращаться в холм с таким знаком бесчестия, и обещала ему вознаграждение».[35] Поскольку рукопись на этой фразе обрывается, мы никогда не узнаем, что обещала женщина-фея. Но можно предположить, что речь идет о магических способностях и что Финн получил их, отдав женщине из холма обратно брошь.

Таким образом, сообщение между обоими мирами возможно, даже если оно иногда устанавливается в трудных условиях и с явным оттенком враждебности. Судя по другим рассказам на эту тему, обитатели холмов часто приходят в мир живых, чтобы уладить какие-то личные дела, отомстить за испытанные когда-то обиды или просто-напросто попытаться внести разлад в общество сыновей Миля, своих победителей. Очень похоже, что «призраки» недалеко.

[27] Потаенного бога (лат.).

[28] Все тексты показывают, что Алезией Верцингеторига и Цезаря не может быть Ализ-Сент-Рен, как со времен Второй империи уверяют официальные археологи — и синдикаты по обслуживанию туристов, порождение заинтересованных коммерсантов, — потому что Алезия должна была находиться где-то в горах Юры. На самом деле на территории Галлии можно насчитать девять Алезий — это родовое название и может относиться к разным крепостям-святилищам. Таким образом, есть несколько Алезий, в том числе Ализ-Сент-Рен, но весь вопрос в том, чтобы выяснить, которая из них — та крепость, где решилась судьба независимой Галлии.

[29] См. книгу, изданную в той же серии: Markale, Jean. Le Mont Saint Michel et l’énigme du dragon. Paris: Pygmalion, 1987.

[30] См.: Markale, Jean. Le Druidisme. Paris: Payot, 1983. P. 124–126. Я предложил эту этимологию на основе народной сказки из Морбиана, в которой действует загадочный Жерган — метатель соли, как Пантагрюэль, сын Гаргантюа.

[31] Duval, Paul-Marie. Les dieux de la Gaule. Nouv. éd. Paris: Payot, 1976. P. 74.

[32] Мерлин использовал кость кита (baleine — игра слов, ассоциирующаяся с именем галльского бога света Белена, «Сияющего»), обрезки ногтей Ланселота Озерного (литературный вариант кельтского бога Луга) и волосы королевы Геньевры (литературное воплощение первобытной богини-матери).

[33] Это одна из гипотез исчезновения Атлантиды. Остров Атлантида вследствие катастрофы был выброшен в небо и превратился в Луну.

[34] На самом деле Соски Any — две вершины в горах Керри, очень характерные и играющие большую роль в ирландской традиции. Ану — то же, что Дану (у валлийцев Дон), мать богов, и, конечно, напоминает таинственную Анну из валлийских легенд, ставшую в армориканской Бретани не менее загадочной святой Анной, матерью Девы Марии. Латинский эквивалент — Анна Паренна, индийский — Анна Пурна, так же называется одна из вершин в Гималаях. Это вечный образ Богини Начал.

[35] Markale, Jean. L’Épopée celtique d'Irlande. 2e éd. P.: Payot, 1978. P. 148–149.