Я начну с основного вопроса — какое место занимает в антирелигиозной борьбе культурная борьба, борьба убеждением. Основные корни религии определены марксизмом с совершенной точностью. Религия возникает вследствие крайней ограниченности человеческих сил в течение длительного периода человеческого существования. Человек несчастен, он не имеет удовлетворения своих потребностей, которые вырастают из самого организма. Тут, конечно, его социальная слабость, потому что слабость его перед природой, разумеется, тоже явление социальное. Мы знаем, что при другом общественном строе силы человека по отношению к природе растут. Но в течение долгого времени и в определенном месте определенные социальные классы оказывались и оказываются в грубой зависимости от природы, от стихийных общественных сил, от всякого рода кризисов, всевозможных войн, не зависящих от человеческой воли, от разных тяжелых обстоятельств, которые возникли именно из хаотичности человеческого общества, основанного на частной собственности.
Отсюда Маркс, Энгельс и Ленин делают выводы, что полная смерть религии наступит тогда, когда человек будет хозяином природы, и главное здесь в том, что определяет его бытие непосредственно. Когда он будет хозяином социальных отношений, когда подчинит себе социальные отношения, машины, которые, находясь пока что в руках капиталистов, являются, наоборот, тираном трудящихся масс, — когда это будет достигнуто, когда таким образом будет приобретено счастье на Земле, тогда совершенно абсолютно и окончательно умрет религия, умрет даже возможность ее нового возникновения. Это первое положение. С этой точки зрения, как я говорил в своем вступительном слове, или вернее в своем приветствии, конечно, вся наша борьба за социализм, борьба за индустриализацию, борьба за сельское хозяйство, борьба за плановость той или иной области хозяйства, за реформу быта, за всю экономическую сторону жизни человека — есть борьба против религии.
Что здесь самое основное, самое главное? Мы знаем, что наша партия ведет борьбу путем воздействия на сознание людей. Когда партия была в подполье, когда у нас не было власти, то у нее не было никакого орудия, кроме агитации и пропаганды. До тех пор пока коммунистические партии Запада, которые хотя и считаются легальными, не приобретут власти, у них не будет иного оружия, кроме агитации и пропаганды. Но разве мы говорим, то это оружие слабо? Когда мы стали во главе государства, то мы получили возможность влиять на самые вещи, изменять самое хозяйство, самую обстановку, в которой живут люди, изменять самую среду. Но вместе с тем нам все равно приходится напряженнейшим образом бороться за то, чтобы повышать сознательность пролетариев, повышать сознательность крестьян, завоевывать влияние на мелкую буржуазию, на интеллигенцию. Здесь перед нами стоит громадная агитационная, пропагандистская и просветительная работа. Так же совершенно, как мы пользуемся мерой сознательного воздействия на сознание отдельных людей во всех областях всей нашей борьбы за социализм, точно так же пользуемся мы этим в деле антирелигиозной пропаганды, в деле антирелигиозного просвещения. Было бы фатализмом или полуфатализмом, если бы кто–нибудь осмелился сказать такую вещь: «Так как религия отомрет только тогда, когда будет социализм, то будем ждать социализма и предоставим попам делать их дело». Это уже не будет антирелигиозным просвещением. Никто, конечно, из марксистов этого сказать не может. Разве что такую вещь может сказать самый замухрысистый меньшевик, потому что меньшевикам свойственно преуменьшать значение сознательного воздействия.
Но есть еще третья мера воздействия, есть мера, так сказать, правительственного администрирования — прямого воздействия, борьба с религией путем закрытия церквей, всякого рода запретами. Отрекаемся ли мы от таких методов или нет? Нет, мы от этих методов не отрекаемся. Объясню в двух словах — почему. Если руководители церкви, церковное ядро, какое бы то ни было, старое или новое сектантство, переступят наши законы, переступят тот круг, который очерчен вокруг них, если они совершат проступки, то мы должны самым решительным образом их покарать. С другой стороны, если мы подготовим массу, если мы видим, что без вызова этой массы, без того, чтобы не раздражать ее и вызвать на обостренную борьбу с нами, мы не сможем совершить какой–либо административный акт, то мы этого сделать не должны. Мы не должны отказываться от этого, потому что это означало бы оказать величайшую услугу попам. Это означало бы совершенно забыть марксистскую точку зрения и стать на точку зрения вреднейшего вольтерьянства. Вольтерьянцы полагали, что религия вообще есть обман и что церковь, попы и проповедники, пользуясь темным народом, устраивают обман, а посему великолепным образом этот обман можно запретить и тем самым уничтожить религию. Но от этого марксизмом не пахнет. Ведь в том–то и дело, что если общее состояние народных масс все еще такое, что они не порвали со средневековьем, не вышли из средневековья, то значит такими прямыми ударами попы стяжают себе мученический венец. Это только вызовет протест. Когда в некоторых случаях слишком бестактно закрывали церкви, когда нерелигиозное меньшинство шло на религиозное большинство, тогда из этого ничего хорошего не выходило.
Хотя мы используем три метода, но один из них, самый главный, — это борьба за социализм, борьба за преобразование бытия, от которого зависит сознание. Второй метод — это широкая пропагандистская работа и антирелигиозное воздействие на сознание. И третий, самый маловажный, но в некоторых случаях долженствующий быть пущенным в ход, — это путь административной силы. С этой точки зрения, как вы видите, второй метод пропаганды и агитации чрезвычайно важен. Этот метод тоже можно вести и поверхностно и глубоко, причем должен отметить, что и поверхностный метод недурен, но нужно помнить, что он относительно, по сравнению с глубоким методом, слаб. Поверхностный метод — это вышучивание попов, это значит набрасываться на них с насмешкой, с порицанием и выражать презрение. Это не плохо. Смех иногда бывает хорошим оружием, в особенности, если он талантливо попадает в цель. Если можно кое–кого завоевать этим методом, то его можно применить. Но, главное, нужно идти более глубоким методом, нужно идти путем антирелигиозной пропаганды, которая должна быть связана со всей наукой. Так Ленин и говорил — социалисты, для того чтобы отнять массы, у религии, пользуются союзом с наукой.
Наука должна идти по двум линиям (я говорю по отношению к взрослым, а потом можно применить и к детям). Прежде всего, по линии естествознания. Естествознание, поскольку распространяется вообще подлинное материалистическое естествознание, где бы оно ни пробивало себе путь, уже имеет тенденцию очищать от религии, если его проповедует не полупоп, а действительно материалистический ученый, материалистически знающий человек. Если такой человек разъясняет наше нынешнее воззрение на мир и на материю, то получается всегда благо. Мы должны иметь в виду, что только подлинное, достаточно глубоко обоснованное научное миросозерцание в диалектическом материалистическом духе — а это наше подлинное миросозерцание, и всякое другое мы считаем неверным — есть настоящая база, настоящий твердый фундамент для безбожия.
Но надо пользоваться и другим методом антирелигиозной пропаганды в области естествознания, научного знания, а именно методом прямой критики религиозных предрассудков, методом атаки религиозных глупостей, противопоставляя этому науку, т. е. вести путем лекций и других мер непосредственную работу против религии при помощи естественнонаучной аргументации.
Вторая полоса аргументации — это социально–научная. Религия есть общественное явление, это определенная идеология, одна из надстроек над экономикой, а потому здесь надо подойти с точки зрения происхождения религии, ее развития и т. д. Здесь нужно дать точную и правдивую повесть о том, что такое религия. Не нужно бояться правды и не нужно смягчать, но в то же время не нужно говорить так просто, грубо: «Все попы выдумывают религию и морочат голову народу». Мы не можем скрываться за такими упрощенными терминами. Нужно рассказывать повесть о происхождении религии, о том, какое зло сама религия. И эта повесть явится сильнейшим ударом по религии.
Вот те методы широкой пропаганды, широкого воздействия, которые должны быть прибавлены к войне за социализм, за построение социалистического общества. Здесь нужно, конечно, больше мобилизовать научные силы, чем до сих пор. У нас слишком мало книг, которыми мы могли бы руководствоваться. Надо сказать, что нами проделана большая работа в том смысле, что мы оказались правильно вооружены, но надо помнить, что религия не состоит только из ложного представления о мире, но и из определенного настроения, из чувств. Из настроения, чувств вытекает соответствующее мировоззрение. Представление религиозных людей, будто бог есть хранитель добра, — очень глубокое. Тов. Ярославский здесь упомянул, что безбожник понимается как бесчестный человек. Говорят: «ты лжешь безбожно». Или есть такое выражение: «кто боится бога, тот не обидит ближнего». Или говорят так: «креста на тебе нет». Значит, если есть крест, есть и совесть. Разве мы можем мириться с таким положением? Конечно, нет. Мы должны критиковать религиозный мир в основном положении и говорить, что это мир рабский, мир, ненавидящий человека, его тело, его земные устремления, т. е. все то, что составляет основу человека вообще.
Мы должны вскрыть это монашеское мировоззрение, отрицающее человеческие страсти, человеческое счастье, силу человеческого ума, и должны показать, во что это мировоззрение обращается на практике. Мы должны показать, что вся христианская мораль на практике позволяет кулаку и богачу сдирать кожу с бедноты, а потом отливать колокол и считать, что он замолил грехи. Мы должны показать на практике крестьянам, что та религия, которая на словах будто бы так высока, а на деле лицемерным образом прикрывает пороки буржуазии, мелкой буржуазии, привилась в силу невежества народной массы. Нужно всему этому противопоставить наши нормы жизни, как мы их понимаем. Надо показать, что такое труд человека, как человек относится к своему ближнему, надо показать человеческую природу и его будущее, которому пролетариат прокладывает настоящий путь.
Мы должны разъяснить массам, что мы начали бой за подлинную правду и свет и вытекающие отсюда правила поведения, но мы должны не только выпустить, как, например, сделала буржуазия, моральный учебник для борьбы с катехизисом духовенства, — это пошлятина, это скучно, и за ним никакой силы не стоит, — а мы должны не только противопоставить свои нормы, но на практике показать, как проникновение новых норм в жизнь, коллективное сотрудничество изменяет человека, внушает героизм, поднимает на более высокую ступень развития. Все это нужно показать практически, и это очень важная сторона борьбы с религией. Необходимо, чтобы каждый крестьянин, который знает коммунистов, сказал: «Да разве можно сравнить то, как живет он — коммунист — и как живут попы и верующие».
Искусство есть огромная сила в этом отношении в смысле воздействия на чувство. Все религии, все церкви применяют эстетические методы для того, чтобы определенно настраивать человека, чтобы, удовлетворяя все его эстетические потребности, приманивать к себе и таким образом завлекать в свою религиозную мышеловку. Но искусство существует в творческом выражении основной сути, основных эмоций, основного воззрения на жизнь тех или иных социальных групп. У нас величайшая в этом отношении внутренняя жизнь с огромным тонусом и энтузиазмом. Легче, чем где–либо, у нас может возникать настоящее яркое искусство, потрясающее каждого.
Здесь говорилось о том, что в этом отношении у нас мало сделано. Да, еще молод класс пролетариата. Думаете ли вы, что чужими руками, руками попутчиков можно это сделать? Это можно отчасти, и поэтому нельзя ждать быстрого прогресса, но нужно обратить сугубое внимание и произвести организующую работу, чтобы поскорее собрать таких художников и поскорее, может быть, устроить свой собственный центр привлечения этим, насыщенным высоким чувством, искусством.
Должны ли мы религиозным праздникам противопоставлять свои? Как мы понимаем наши праздники? Это — яркое движение, когда мы смотрим назад и вперед, собираемся и намечаем пути. Праздники нужно построить так, чтобы каждый мог вспоминать об этом, как о такой купели, к которую он окунался, где он соприкасался своим сердцем с сердцем масс.
Все эти методы борьбы должны быть перенесены нами и в школу, и здесь нам нужно, хотя в нашей программе есть элементы антирелигиозных наук, сконцентрировать работу. У нас есть много учителей, которые говорят, что если они преподают естествознание, то бог сам собой отпадает. Не только общественники, но и естественники должны вести борьбу против религии. При всяком удобном случае, когда объясняется ученику какое–нибудь явление природы, учитель должен сказать и объяснить, что то, что говорит религия, является глупостью и темнотой, которые держат в своей власти миллионы людей.
Если учеба имеет громадное значение в школе, то в школе нужно осуществлять и моральное воспитание людей, создавать начало коллективной жизни, воспитывать чувство принадлежности к своему великому классу, воспитывать путем общеполезного труда и участием в работе и праздниках нашего общества. Конечно, здесь больше, чем где бы то ни было, имеет значение художественное воспитание. Надо Помнить, что художественное воспитание в нашей школе не должно быть воспитанием талантливых художников или воспитанием вкуса и уменья наслаждаться природой. Наше художественное воспитание — социальное воспитание нового человека убедительными и сильно действующими средствами, как–то: искусство, литература, театр, живопись, плакаты с картинами и т. д., — все это должно быть привлечено, потому что действует не только на разум, на самую интеллектуальную часть природы, но и на весь организм […].
ИСКУССТВО И РЕЛИГИЯ
Религия очень тесно связана с искусством. Во–первых, при самом возникновении своем, можно сказать, у самой колыбели своей религия владела искусством. Есть даже теория (мы считаем ее весьма односторонней), которая доказывает, что самое происхождение искусства религиозно. Во–вторых, религия в течение всего своего существования широко пользовалась искусством как орудием воздействия на человеческое сознание, как орудием укрепления своей власти над людьми.
Почему же религия прибегала к искусству? Что видела в искусстве такого, что помогало ей удерживать массы под своим влиянием?
Я сказал, что существует теория, которая предполагает, что искусство обязано своим происхождением религии. Согласно этой теории изображения крестов, кружков, животных на первобытных рисунках носили религиозный характер и предметы эти были изображаемы с целями колдовскими. Действительно, присматриваясь к искусству современных дикарей, мы находим там много подтверждений этой теории, например в разного рода хороводных танцах с изображением диких животных, что особенно развито у охотничьих племен и чего нет у народов — скотоводов и земледельцев, танцы которых носят уже другой характер.
В разных местах земного шара — в Австралии, на дальнем Севере и в Бразилии — мы встречаем очень широкое распространение общественного танца. Племя собирается на какой–нибудь площади или поляне, женщины бьют в ударные инструменты, и мужчины танцуют.
Иногда все они надевают шкуры животных, иногда же выделяют нескольких человек, особенно умело изображающих то животное, на какое они имеют в виду охотиться. Путешественники описывают, что подражание производится с большим искусством.
Такие танцы совершаются, когда охота плоха, когда чувствуется недостаток в дичи и у дикаря имеется горячее желание, чтобы ее было побольше.
Дикарь думает, что достаточно изобразить бизона, чтобы таковой неизбежно появился.
Это так называемое магическое мышление. Мы находим его, на известной ступени развития, у всех народов.
Например, от людей древнекаменного века сохранилась в их • пещерах–жилищах живопись, которой они, при свете костров, расписывали стены своих пещер, с необыкновенной точностью и живостью воспроизводя животных, служащих предметом их охоты. Все эти изображения заставляют думать, что дилювиальный человек, первобытный художник воображал, будто, делая изображения животных, он тем самым привлекает их к себе. Вот почему у охотничьих племен изображения животных играют особенно большую роль, а человек воспроизводится сравнительно редко.
Перейдем к различного рода орнаментам–украшениям. Если вдуматься в них хорошенько, можно увидеть, что эти украшения есть упрощенные изображения какого–нибудь животного или растения. Например, вам хорошо знакомы изображения различного рода петушков в резьбе на крестьянских постройках. Сначала эти изображения имели вид настоящих петухов, затем с течением времени линии удлинялись, изображение теряло свою близость к действительности и переходило в фантастику. Если вы возьмете персидский ковер, затем туркестанский и. т. д., то вы можете проследить, как, начиная от персидского ковра через туркестанский, дагестанский и наконец украинский, одни и те же изображения меняются и от реалистических изображений переходят к фантастике, затемняющей первоначальное происхождение рисунка. Если перед вами повесить все эти ковры подряд, то, пройдя вдоль их, вы убедитесь в том, как рисунок постепенно упрощается, все больше и больше теряя сходство с изображаемым объектом. Но как бы ни был фантастичен рисунок, в основе его лежит образ, взятый из действительности. Относительно одежды и утвари можно думать, что украшения на них также имели магический характер, со временем исчезнувший.
Искусство у первобытных народов имело в очень сильной степени колдовской элемент; изображалось преимущественно животное, на которое охотилось племя, или, особенно часто, тотемное животное, которое считалось покровителем племени. Но искусство, как таковое, само по себе и без всяких магических потребностей также свойственно человеку даже на ранних ступенях его развития.
Мало того: чувство красоты, имеющее такое большое значение для искусства, свойственно не только человеку, но и животному миру, которому приписывать колдовское искусство уж никак не приходится. Понаблюдайте павлина, и вы увидите, что он особенно красив в брачный период, когда он раскрывает свой хвост и красуется им перед павами.
У многих птиц в брачный период оперение меняется и придает им более красивую окраску; певчие птицы приобретают особенно звучное и красивое пение: соловьи–самки по пению выбирают себе самцов, и тот соловей, который лучше поет, имеет больше шансов на успех. Таким образом у птиц в брачный период появляется своего рода соревнование, во время которого самки выбирают наиболее красивых, наиболее сильных, лучше поющих.