РЕЛИГИЯ И ПРОСВЕЩЕНИЕ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На самом деле пролетариат есть культурнейший класс: как в основном явлении общественной жизни, в экономике, он прекрасно сознает необходимость взять в свои руки технику, развитую капитализмом на началах точной науки, — и не только не разрушать и не понижать ее, но самым заботливым образом стараться ее повысить в дальнейшем, — так же точно в области всех знаний, всех искусств, в области всего культурного строительства он твердо придерживается идеи, которую великий учитель Ленин преподал в своей знаменитой речи к комсомолу: «Только усвоив себе всю культуру прошлого, вы можете строить пролетарскую культуру».

Что значит, однако, усвоить себе культуру прошлого?

Это прежде всего значит сохранить ее, это значит бережно относиться к ее памятникам; во–вторых, это значит и изучить художественные памятники, идеологические построения различных эпох в их связи с этой эпохой, т. е. научно–исторически; в–третьих, это значит использовать все те их положительные черты идеологического, тематического и в особенности технического порядка, которые могут пригодиться при создании новых творений; это значит, наконец, непосредственно использовать в качестве источника высокой эстетической эволюции то, что в сознании прошлого является действительно прекрасным и может найти отклик и в современном сознании.

Казалось бы, в наибольшем противоречии с пролетариатом и его строительной работой, с его строгой материалистической философией, его практическим, жизнерадостным умонаклоном стоит религия вообще и православная монашеская, азиатски аскетическая религия господствовавшей в России церкви. Еще до сих пор раздаются иногда голоса о том, что вряд ли стоит сохранять церкви как архитектурные памятники большой художественной ценности или исторического значения. Еще до сих пор имеются сомнения относительно того, насколько можно поощрять исполнение церковных песнопений или любовно заботиться о церковной утвари, иконописи и т. п.

Такого рода сомнения возникают, конечно, не потому, чтобы передовые круги нашей общественности просто выражали в них свою ненависть к чуждому им миросозерцанию, а потому, что, к сожалению, это чуждое миросозерцание еще проявляет некоторую жизненность.

Правда, религиозность среди народов нашего Союза быстро падает. Быстрее всего падает само православие, распавшееся на две церкви и теряющее власть над умами как в городе, так и в деревне.

Все же формы религии, тесно связанные с отсталыми формами хозяйства, все еще не вырваны из нашей почвы. Среди людей более старого возраста, отчасти среди женщин и, как это ни странно, среди нервничающей и мудрствующей части интеллигенции имеются еще поклонники церковщиыы. К тому же кое–где, правда, в довольно яркой вражде к православной церковщине, развертываются секты евангелического и баптистского толка.

Все это заставляет часть нашей общественности чрезвычайно недружелюбно относиться к церковному искусству, как к силе, которая так или иначе во всяком случае является союзником этих еще живых, застарелых предрассудков.

Есть удачное выражение: «боги становятся прекрасными, когда они умирают». Почему это так? Потому, что религия, являясь совершенно естественным порождением определенных эпох, и выражала собою глубокую неудовлетворенность человека условиями действительности, его тоску по другому миру, его мечту о счастье; возвеличенные, гиперболические образы того, что человек считает благом, порождают, естественно, огромной силы эстетическое творчество…

В тех случаях, когда новый класс вынужден еще продолжать борьбу со старыми предрассудками, — ненависть к этим предрассудкам, естественно, бросает широкую, густую тень и на лицо искусства, окружающее не умерших, еще воинствующих богов. Но по мере того, как они окончательно умирают и от Них остаются только их величественные мумии, эти последние, эти чудесные одежды ушедшего религиозного содержания получают громадный исторический интерес для понимания внутренней сущности усопшего прошлого и вместе с тем громадный эстетический интерес, как источник различных, в особенности технических импульсов и как источник высокого наслаждения, уже совершенно не отравляемого наличием какихнибудь могущих воздействовать на живую жизнь ядов.

Церковная жизнь нашей великой страны создала за время своего многовекового существования немало прекрасного в области архитектуры, музыки, художественного ремесла и, быть может, с особенной красотою, выдержанностью проявилась в высоких образцах нашей иконописи, начиная с XII и приблизительно по начало XVII в. Успокаивая нетерпеливые проявления энергичнейших из числа борцов против религии, Советское правительство, отнюдь не поощряя какого–нибудь особенного подчеркивания «красот» былой религиозной жизни, не только посчитало своим долгом предотвратить всякого рода разрушения действительно ценных исторических и эстетических памятников религиозной старины, но нашло возможным приступить сейчас же к тем мерам не только охраны, но и научной реставрации, о которых говорит в своей статье один из основных работников в этой области И. Э. Грабарь[314].

Именно за трудные годы этого первого десятилетия, после великого переворота, удалось проделать огромную работу по части выявления методов, действительно гарантирующих хорошие результаты охраны, осторожного и мудрого реставрирования старины, не в Смысле ее подновлений, а исключительно в смысле восстановления первоначальных форм. Благодаря этому, удалось развернуть страницы истории искусства, имеющие значение не только для нашей страны, но и для всего мира, которые были до сих пор как бы склеены или как бы выцвели, а сейчас стали совершенно удобочитаемыми.

Наркомпрос РСФСР посчитал целесообразным уже теперь представить в практически возможном виде некоторые результаты этого восстановления, этого изучения целого особого пластического мира пятисотлетнего развития русской религиозной живописи. Он выражает полную уверенность, что культурная Европа отнесется с одобрением к проделанной работе, к самым методам охраны и реставрирования и с глубоким интересом к самим столь характерным, неожиданным в своем роде и в Своем стиле, столь совершенным в своем духе, столь истинным и выдержанным шедеврам искусства.

ПОЛИТИКА И РЕЛИГИЯ

Многие партии, в том числе и социалдемократия, при этом не только теперь, но и в лучшие ее времена, выдвигали лозунг свободы религиозных убеждений для своих членов.

В глубоком прошлом это было бы совершенно невозможно. Религия тогда совпадала с политикой. Конечно, и религия и политика корнями своими впивались в классовую борьбу, питались соками этой борьбы.

В эпохи, когда религиозное мышление представляет собою господствующую форму • идеологии, когда все окрашено религией, иногда самым неожиданным образом борьба отдельных классов, прикрытая борьбою сословий или разбившись на борьбу каких–нибудь групп, на национальные столкновения и т. д. (под всем этим лежат ведь пружины классовых взаимоотношений), вливается целиком в русло взаимной ненависти, преследований или гневного протеста, внешним образом, чисто религиозного характера.

Мы очень хорошо знаем теперь глубококлассовый характер Реформации. Мы ясно видим, как светские князья, крупная патрицианская буржуазия, средние ремесленники, подмастерья и мелкие трудовые люди, крестьяне поднимают религиозное знамя, сочетав его неразрывно с той или другой политической тенденцией, отражающей потребности своих носителей.

Реформация была видимой революцией в религиозной одежде, и Маркс говорил о самом великом из этих движений, о пуританской революции в Англии[315], что она пользовалась маскарадными плащами библейских пророков[316].

Конечно, светская власть, иногда одетая даже в кардинальский пурпур (Ришелье[317], Мазарини[318]), и начинающееся движение левой, наиболее решительной буржуазии, переросшей религиозные предрассудки, начали давать себя чувствовать почти одновременно с первыми бурями Реформации и достигли к концу ее известной выраженности. Но религиозная политика доминировала над всем.

Когда к концу XVIII в. разразилась революционная буря во Франции[319], религиозная борьба отнюдь не играла второстепенной роли в политических взаимоотношениях. Атеисты сами выступили как политическая партия, стараясь преобразовать и атеизм в известную безбожную религию, имеющую . даже своеобразный ритуал и церемонии.

Гора бурно разделилась на атеистов и приверженцев «верховного существа»[320]. Католицизм с его священниками, признавшими и не признавшими революции, был крупнейшей политической силой. Нужно было еще 10 лет для того, чтобы значение религии, религиозных убеждений вообще поблекло и партии начали составляться из людей разных религиозных и даже атеистических убеждений, причем спайка между ними была уже чисто политической (непосредственно на экономической основе) и оказалась более прочной, чем религиозные разногласия.

Однако XIX в. был еще свидетелем сложного переплета религии и политики. В Англии различные формы либерализма и радикализма все еще сочетались с различными формами протестантизма. Чопорная, крупная буржуазия вместе с лендлордами тяготела либо к восстановляющемуся католицизму, либо к Гай Черч [High Church][321], не скрывавшей своих католических симпатий. В Германии Бисмарк[322] не побрезговал опереться на лютеранство в своем «культуркампфе», неожиданным результатом чего явился крепкий католический центр, который и сейчас является едва ли не лучшей сорганизованной политической силой Германии. Во Франции радикалы долго пытались и отчасти еще и сейчас пытаются за кличем: «ecrasez 1'infame!»[323] («уничтожьте гадину!» — церковь), т. е. за напряженным свободомыслящим попоедством, за широкой популярностью этого лозунга, скрыть беспринципность и шаткость своей политической хозяйственной программы. В Италии ватиканский затворник влиял на политику, дергая за ниточки католической партии, настолько могучей, что в конце концов реакционно–буржуазный фашизм заключил с католиками выгодное для последних соглашение.

Последний факт уже относится к XX столетию, и никто не станет отрицать, что в настоящее время мы видим скорее оживление конфессиональных воздействий на политику, чем их ослабление.

Лозунг о свободе религиозных убеждений для членов отдельных партий является, конечно, не более не менее как уловкой для ослабления антирелигиозной борьбы и очень существенной уступкой попам.

Такая уступка ничем не вызвана в тех случаях, когда дело идет о подлинной партии, т. е. о партии, опирающейся на однородные массы и имеющей действительно крупные и определенные цели. Было бы не только смешным, но и преступным, если бы коммунистическая партия, в этом отношении наиболее чистая по составу и наиболее определенная по целям, допустила хотя бы малейшее сомнение относительно обязательного атеизма своих членов.

Иначе обстоит дело с лозунгом свободы вероисповедания в самой стране, среди масс.

Вслед за веком чудовищной взаимной вражды и возникших на этой почве чудовищных социальных преступлений пришел век буржуазной веротерпимости. Одной из главных составных частей либерализма была именно эта программа веротерпимости. Она, конечно, вносила известное умиротворение, ослабила религиозные столкновения, но вместе с тем лозунг терпимости по отношению к религии явился и попустительством в деле сохранения и даже реванша темных сил духовенства. На почве этой широкой либеральной терпимости духовенство не только сумело укрепить свои позиции, но и постепенно перешло в наступление, развертывающееся на Западе и сейчас; зараженность религиозными предрассудками, самыми дикими и нелепыми, в такой технически передовой стране, как, например, Северо–Американские Соединенные Штаты, может вызвать только гадливое удивление.

Коммунистическая партия является полной противоположностью либерализму и смело провозглашает диктатуру пролетариата как политическую форму всей переходной к социализму эпохи. Если диктатура пролетариата выражается в конституции советского государства, то государство это само понимается как громадный политико–культурный аппарат, делом и словом приучающий постепенно все трудящееся население к тем высоким формам самоуправления, которые приведут к полному устранению всякого государства, как равно и всякой классовости. До тех пор рядом с заботливым воспитанием пролетариатом остальных трудовых масс действуют и меры железного отпора всем силам реакции.

Но разве религия не является одной из крупнейших сил реакции? Разве можно поверить, что простым декларированием отделения государства от церкви и о лишении церкви ее политических зубов можно сделать ее действительно политически беззубой?

[314] Грабарь Игорь Эммануилович (1871—1960) — советский живописец и искусствовед, академик АН СССР и АХ СССР. Один из основоположников реставрационного дела и охраны памятников искусства и старипы.

[315] Имеется в виду английская буржуазная революция XVII в. Ее идеологическим знаменем был пуританизм, сторонники которого выступали за наиболее последовательное проведение реформы церкви в Англии и Шотландии, за очищение ее от остатков католицизма.

[316] Имеется в виду следующее высказывание К. Маркса в работе «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта»: «…Кромвель и английский народ воспользовались для своей буржуазной революции языком, страстями и иллюзиями, заимствованными из Ветхого завета. Когда же действительная цель была достигнута, когда буржуазное преобразование общества совершилось, Локк вытеснил пророка Аввакума» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2–е изд., т. 8, с. 120).

[317] Ришелье Анри Жан дю Плесси (1585—1642) — герцог, кардинал (с 1622), глава королевского совета (с 1624), фактический правитель Франции при Людовике XIII.

[318] Мазарини Джулио (1602—1661) — кардинал (с 1641), первый министр Франции (с 1643) при Людовике XIV.

[319] Имеется в виду Великая французская революция 1789—1794 гг.

[320] Гора (монтаньяры — от фр. la montagne — гора) — в период Великой французской революции революционно–демократическое крыло Конвента, представлявшее якобинцев; на заседаниях занимало верхние скамьи (отсюда название). Якобинцы не были внутренне сплоченной, монолитной силой. Существовавшие среди них разногласия и противоречия проявились, и частности, в отношении к религии. Наряду с атеистами (Шометт, Гебер, Клоотс) в их рядах были и сторонники введения «гражданской» религии, призванной укрепить их влияние в массах. На стороне последних стоял глава революционного правительства М. Робеспьер, который и добился провозглашения 7 мая 1794 г. «культа верховного существа» в качестве государственной религии.

[321] Гай Черч [High Church}, Высокая церковь — одно из направлений англиканской церкви, наиболее близкое к католицизму.

[322] Бисмарк Отто Эдуард Леопольд фон Шёнхаузен (1815—1898) — германский государственный деятель, рейхсканцлер Германской империи (1871—1890). Осуществляя объединение Германии «сверху» под главенством Пруссии, стремился ослабить влияние всех оппозиционных сил. С этой целью провел в 70–х гг. ряд мероприятий против католической церкви (они получили название «культуркампф»), главной опоры католической партии «Центра», выражавшей сепаратистские, антипрусские тенденции. Однако предпринятые Бисмарком гонения лишь способствовали росту авторитета католической церкви и вскоре были прекращены.

[323] «Ecrasez I'infame!» («раздавите гадину!») — слова Вольтера, выражающие его требование уничтожить католическую церковь.