Англичане, которым было трудно отделаться от короля, которым пришлось вести борьбу против короля, основали близкую к пресвитерианской церковь индепендентов, или пуритан, которая говорила: «Священники также но нужны, пусть проповедует тот, кто имеет дар, таинств никаких, и мы так понимаем христианство, что нужно собраться всем вместе и начать всем миром борьбу против богачей, против лордов, против епископов, против королевской власти так же, как и против папы». И тут борьба началась (уже после смерти Генриха VIII) ив Шотландии, и в Англии: в Шотландии под углом пресвитерианского священства, а в Англии под углом беспоповства. В Англии в связи с этим началось великое республиканское революционное движение, которым наполнен XVII век. Оно выдвинуло грандиозную фигуру одного из величайших государственных людей — Оливера Кромвеля[135] — и одержало верх над королевской властью. Карл I Стюарт лишился головы в этой борьбе.
Тогдашняя индепендентская церковь была поставлена под контроль палаты мещанских депутатов. Кромвель был руководителем, вождем, невенценосным королем этого движения. Он хотел играть преобладающую роль в тогдашнем мире и первый наметил владычество Англии…
Но это все–таки было недостаточно прочно, потому что после смерти Оливера Кромвеля все–таки вернулась, качаясь как маятник, история к англиканской королевско–епископальной церкви. Сейчас в Англии имеется англиканская церковь, католическая, пресвитерианская, индепендентская во всевозможных видах и разновидностях, целый ряд всевозможных сект, которые теперь перестали играть политическую роль. В Англии вообще обыкновенно революционные стремления замирают и оканчиваются компромиссом. Я сейчас не могу входить в экономические причины, которыми объясняется необычайная гибкость английских правящих классов. Я еще не указал на то, что в Англии на крайне левом фланге распространилось движение левелеров[136], т. е. уравнителей. Это были социалисты. К ним примкнули подмастерья–ремесленники, суконщики и ткачи, т. е. та промышленность, где уже существовало массовое производство, где существовали объединенные массовые рабочие.
Во Франции реформаторское движение тоже привлекло купцов, ремесленников и рабочих под именем гугенотов. Гугенотское движение похоже было на пуританское, но французские движения всегда ставят вопрос радикальнее, чем в Англии, здесь отсутствует со стороны господствующих классов склонность к уступкам — они склонны раздавить всякое революционное движение, поэтому всякое революционное движение во Франции приобретает беспощадный характер: все или ничего! — так обыкновенно французская история ставила вопросы. Так и относительно гугенотов. Гугеноты были нетерпимы—папу считали антихристом, ставленников папы — великими грешниками, считали, что их нужно истреблять огнем и мечом. И католики отвечали тем же. Поэтому борьба между католиками и гугенотами выражалась в таких ужасных актах, какие имели место в Нанси, где гугеноты истребили массами католиков, или в еще более ужасных формах в Варфоломеевскую ночь[137] в Париже и в целом ряде других городов, когда католики истребляли гугенотов. Таковы были ужасные факты борьбы не на живот, а на смерть между католиками и гугенотами.
Если во Франции католики восторжествовали, то всецело по той причине, что королевская власть приобрела среди духовенства колоссальный вес. Ультрамонтаны были сражены, папы добровольно отказались от значительной части власти над Францией, объявили Францию любимой дочерью католицизма и в то же время дали громадные прерогативы королевской власти. Королевская власть развилась в лице Людовика XIV до своего апогея, когда, в сущности говоря, в короле сосредоточилась вся власть. Гугеноты готовы были признать это, несмотря на драгонады[138], несмотря на Нантский эдикт[139], несмотря на все ужасы, с которыми король обрушился на них, потому что после страшных бурь все были рады королевскому миру и единовластию, которые вносили хоть тень известного порядка в государственную жизнь. Те же самые гугеноты громаднейшую роль сыграли в Швейцарии, в вольных городах: в Женеве, Берне, Цюрихе, гугеноты под именем реформатской церкви дали свои окончательные результаты. Города швейцарской республики были свободны, ничто не мешало полному проведению религиозной мысли. Там церковь оказалась во главе политики, и там создались первые демократические республики, в высшей степени характерные и оригинальные, церковь и светские учреждения которых было бы весьма любопытно разобрать, если бы я имел на это время.
Это движение распространилось и по Германии, но в Швейцарии, где основным господствующим классом был как раз средний городской класс, где демократические города достигли самоопределения, там реформатское движение дошло до радикальнейших выводов. В Германии же оно приняло более умеренный оттенок. Более умеренным оттенком было то, что называется лютеранским вероисповеданием. Лютер начал, как • я говорил, борьбу против папы, он опирался на князей германских, на владетельных герцогов, на бесконечную сеть разных мелких владык, которые существовали в то время в Германии, которые стремились отшатнуться от папы и которые, начиная с либерального саксонского герцога, присоединялись к Лютеру.
Началась страшная распря между князьями. Когда демократическое движение пошло дальше, когда реформаторское движение Цвингли довершило реформацию в Цюрихе провозглашением демократии библейского типа, то Лютер ответил на это резкой полемикой. А когда начало развиваться движение крестьянской бедноты, к которому присоединились сейчас же рабочие, суконщики и ткачи, то Лютер призывал прямо — «рубите эту сволочь». Это написано черным по белому в письме Лютера. Да, этот самый прославленный реформатор прямо обращался к князьям и говорил: «рубите эту сволочь во имя Христово», потому что он видел в левом продвижении реформы просто хаос и разрушение.
Во главе левого реформаторского движения, которое в Германии нигде не восторжествовало, встал замечательный республиканец и полусоциалист Фома Мюнцер[140].
Наш великий учитель Энгельс говорит об этой гражданской войне как о первом революционном движении Германии. Могу указать, что декларация прав крестьян и рабочих того времени очень близка к теперешней программе крестьянской бедноты у нас, в России.
В Отличие от библейского духа, которым проникнуты были средние классы, это рабоче–крестьянское движение шло под знаменем евангелия, оно проповедовало отказ от личной собственности, — «отдай все лишнее ближнему своему». И вот Иоанн Лейденский[141], вождь крайних левых анабаптистов (перекрещенцев)[142], установил в Мюнстере настоящую гражданскую коммуну, объявил расторженными все браки, несуществующими все семьи, всех детей — детьми государства, всякий мужчина может жить со всякой женщиной, которая ему нравится и которой он нравится, может иметь несколько жен, все работают на всех, все распределяется по потребностям. И так Мюнстер жил до тех пор, пока не был взят, пока достало сил бороться, пока всех его защитников не истребили, пока вождя их не казнили.
Это движение анабаптистов, несомненно, было предтечей позднейшего революционного движения во Франции в его самых крайних проявлениях и нашего теперешнего движения. Левые перекрещенцы были коммунисты, хотя и в религиозной окраске.
Но христианский социализм, как вы знаете, редко носит такую боевую окраску. Когда Иоанн Лейденский шел с мечом анабаптистов, проповедуя и говоря, что он во имя Христа хочет вести борьбу, то лютеране отвечали ему: «Жалкий человек, запутавшийся человек, что ты говоришь? Ты своим мечом хочешь переделать жизнь на земле, да для чего? Справедливость не на земле должна торжествовать, а на небе. Разве Христос не сказал тебе, что ты должен повиноваться всякой власти, что царство его не от мира сего, что нужно кесарю воздать кесарево? Мы же терпим, а когда мы преставимся, тогда ангелы поднимут души наши на небо, и будем мы держать там ответ перед судом небесным и получим то, что мы заслужили на земле. Это есть христианство, а твоя гордыня, что ты на этом кусочке грязи, которым является земля, хочешь водворить справедливость, есть кощунство, есть борьба против самого Христа, который раз навсегда сказал, что это не нашего ума дело, что на земле — испытание, что здесь чистилище, экзамен, который мы держим. Чем хуже тебе на земле, тем лучше будет потом. Труднее всего богатому, ему больше соблазнов, а бедный кого может обидеть? Ему легче оказаться чистым перед лицом божества, так что, когда вас хлещут по ланите, то подставьте другую, и когда вас отхлещут по обеим ланитам, тут царство небесное и улыбнется вам, а на голове того, кто хлещет, вы соберете угли адские и порадуетесь этому». Вот что говорит христианство, и его слушают, когда нет–надежды у демократии мечом чего–нибудь достигнуть.
Но тут в XVI веке шевельнулась надежда, началось движение, — нет, мы здесь сделаем то, что Христос считал правдой, здесь, на земле! Это движение жестоко было разбито в Германии.
Теперь революционная волна идет уже без имени Христа, ей незачем ссылаться на христианство, потому что она формулирует свои требования к жизни прямо и непосредственно под диктовку своего сердца и разума. Чего желает человек? Человек хочет быть счастливым, он хочет работать для счастья своего и своих ближних, он знает, что достигнуть этого можно только путем великого сотрудничества, кладущего руку на тот гигантский аппарат, который нам оставляет низвергаемый нами капитализм.
Вот сущность новейшего социализма — ему не нужно христианства для формулировки его положительных идеалов. Ему не только не нужно оно, ему оно враждебно, поскольку оно диктует пассивность и терпение. Отсюда наше отношение к самому позднему проявлению христианского социализма, к толстовству[143].
Во всем том, в чем Толстой критикует существующую церковь, существующее самодержавие, во всем этом он глубоко прав. Он перед судом своего неподкупного сердца, с гигантским проникновением своего таланта, с потрясающей силой своего гения представляет нам смешными, нелепыми, отвратительными все порядки государства, все порядки церкви, все порядки так называемого «благоустроенного» общества — нашу науку, нашу культуру, со всего этого он снимает ризы, которыми оно прикрывалось, и с такой остротой критикует, что мы говорим: да ведь это же в самом деле глупость, это вздор, борись, человек, против этого!
А Толстой после этой критики говорит: во имя истинного смысла христианства я призываю тебя с насилием против этого зла не выступать, будь только сам в душе • своей правым, не участвуй в зле, не проповедуй насилия!
Толстой и сам не был уверен, что проповедью добра можно добиться чего–нибудь положительного, и к старости все еще говорил: «Да бог вам судья! В конце концов, проповедовать — это тоже гордыня, уйти в свою келью и там спасать свою душу — вот настоящее смирение».
Конечно, Толстой не всегда поддавался этому чарующему голосу сатанинского искушения, которое говорило: «Лев, Лев, бросил бы ты книжки писать, бросил бы ты письма во все страны мира посылать, бросил бы ты проповедь, — никто тебя по слушает, слушает только дурачье, которое начинает капусту сажать и считает, что в ней настоящее спасение, — никому не сопротивляются, едят только ту капусту, которую сами посеяли, идеал свой видят в том, чтобы быть жвачным животным — вот кто тебя слушает. Поэтому ты, великий Лев, отойди от людей и думай о своей большой, большой душе, в которой живет бог; ты — человек старый, скоро твой конец придет, и ты прямо угодишь перед лице господне!»
Очень часто слышались эти речи и то же направление в восточной мудрости, в книгах, трактующих о судьбе Будды; там есть такой эпизод, когда Будда, сидя под священным деревом, постился бесконечное число дней и ночей, и его всячески искушал дьявол, но Будда не прельстился его искушениями. Тогда дьявол сказал: «Да, Будда, ты такой человек, который может сделаться богом, ты от всего отрекся, теперь чего же тебе еще — помри, скажи только одно слово, что хочешь помереть!» А Будда ответил: «Нет, я должен остаться на земле, чтобы спасать других, я сам нашел дорогу, теперь другим буду показывать». Тут сатана отошел от Будды.
И в Толстом тоже возобладала активная сторона; сам нашел истину, буду других учить. Но то, чему он учил, хорошо или плохо? Оно хорошо, поскольку он бил синод так, что синод его наконец проклял; хорошо, поскольку он бил самодержавие так, что самодержавие давно бы его задушило, — как он говорил: наденьте на мою старую шею намыленную веревку, — но не смело, потому что слишком он был знаменитый человек, никак его не удавишь без того, чтобы весь мир не ахнул!
Но когда он проповедовал непротивление злу насилием, когда говорил, что бороться можно тем, чтобы не идти в солдаты, не платить налогов и т. д., то нехороша была эта пассивность сопротивления ничем не стеснявшемуся наглому насилию. Только тогда народ может рассчитывать на победу, когда сам активен, когда он не только обороняется, когда он вооружен силой; веревку на шею быстро наденут, если он не возьмет оружия в руки, если не сокрушит врага до конца. Только тогда он может сказать: старое больше не вернется. Капиталистической ведьме недостаточно, чтобы ее убили, в гроб положили, в землю зарыли, нужно еще осиновый кол вбить, — тогда она не встанет. Поэтому, когда рекомендуется мягкость, рекомендуется гуманность, терпение, — все, кто не верит, что бог поможет, должны сказать: бог–то бог, да и сам–то я не плох. Ведь вот бог несколько тысяч лет терпит неправду на земле, а подлинная справедливость в наших сердцах живет, в наших мускулах, в наших винтовках, которые теперь делают правду на земле. Поэтому толстовское непротивление неприемлемо для нас.
Мы принимаем критическую часть учения Толстого, мы не принимаем положительной его стороны, и мы будем в этом отношении бороться с его учениками.
Мы говорим, что постепенно трудовое человечество переходило от пассивного непротивления к активной борьбе, но прежде не было почвы для победы, не было возможности создать не равенство бедных, а равенство богатых, на что мы теперь имеем возможность благодаря колоссальному развитию техники при капитализме.
Мы сейчас можем формулировать наши задачи: люди должны быть братьями, должны жить в красоте, в добре, в истине. Но чтобы этого достигнуть, надо построить правильный хозяйственный порядок, нужно сломить политическое господство одних над другими. Чтобы пройти в этот рай, нужно пройти сначала через стадию чистилища, каковой является страшная, роковая, последняя борьба между рыцарями этого братства и этой любви и ненавистниками всех народов, которые стоят на пороге этого рая и не пускают в нeгo. И в то время, когда мы наконец получаем, как теперь произошло в России, силу, нам говорят: как вы ни гуманны, вы пользуетесь государственной властью против инакомыслящих, вы беспощадны, вы угнетатели, а буржуазия теперь — угнетенные, неужели вы не можете взвесить слез угнетенных и приостановить вашу жестокую расправу над ними?
Горе тому, кто увлечется этим и для кого самый механизм угнетения окажется последним словом премудрости; кто считает, что он сделался господином и поэтому имеет право кого–то угнетать. Это — величайшая измена тому святому духу социализма, которым всякий из вас должен быть проникнут. Но горе и тому, кто этим песням сентиментальным внемлет и говорит: «Отброшу меч, поцелуюсь с братом буржуем», потому что если ты этого «брата», который недавно ездил на твоей шее, поцелуешь, то с величайшей ловкостью &тот «брат» вспрыгнет снова тебе на шею и станет ездить на ней до конца веков. Поэтому не объявляйте мира, прежде чем не убедитесь, что враг этим миром не может воспользоваться; Террор — ужасная вещь, ненавистная вещь, войну как можно скорее нужно прекратить, и международную, и между гражданами одного и того же народа; мы должны с отвращением это дело делать, с величайшим внутренним содроганием, но мы должны его делать, как нужно осушить грязную яму, если яма эта отравляет наших детей.
Это — жестокая работа, но она должна быть выполнена для того, чтобы наступило лучезарное время подлинного равенства и братства.
Но мы не должны, само собой разумеется, только ждать этого времени, мы должны требовать залога; мы имеем одну руку, Чтобы бороться, чтобы держать в ней меч, а другой мы должны сеять цветы, хотя бледные, хотя подснежники, хотя первые цветы весны, но мы должны сеять их, чтобы чувствовать, что мы не только боремся за что–то будущее, — мы легче защитим то, что имеем, если засеем наше поле хотя бы и бледными цветами. Вот почему работа над реформой школы — работа над реформой внешкольного образования, вот почему всякая культурная работа есть тоже своеобразный меч в нашей борьбе за наше будущее, вот почему все это не менее важно — не менее и не более, — чем тот временный настоящий острый меч, которым приходится нам действовать, чтобы не оказаться жертвами собственной неспособности.
МЫСЛИ О «ГРАДЕ КИТЕЖЕ»
За последнее время редко приходилось мне испытывать столь интенсивное наслаждение, как то, которое испытывал я в Мариинском театре во время исполнения «Града Китежа»[144]…
[135] Кромвелъ Оливер (1599—1658) — вождь английской буржуазной революции XVII в. Создал религиозно–политическую партию индепсидентов, представлявшую интересы средней буржуазии и среднего дворянства. Был диктатором Англии в 1653—1658 гг.
[136] Левеллеры (англ. Levellers, букв. — уравнители) — радикальная политическая партия в период Английской буржуазной революции; объединяла мелкобуржуазные городские слой (до 1647 г. — левое крыло индепендентов). Потерпели поражение в борьбе с индепендентами в 1649 г.
[137] Варфоломеевская ночь — кровавая расправа католиков над гугенотами (французскими кальвинистами) в ночь на 24 августа 1572 г. Было уничтожено около 30 тысяч человек.
[138] Драгонады — постои драгун в домах гугенотов как мера наказания.
[139] Нантский эдикт — указ французского короля Генриха IV Бурбона, изданный п 1598 г.; явился завершением войн между, гугенотами и католиками; предоставлял гугенотам свободу вероисповедания и некоторые гражданские права. В 1685 г. был отменен королем Людовиком XIV.
[140] Мюнцер Томас (ок. 1490—1525) — немецкий революционер и идеолог крестьянско–плебейских масс в Реформации и Крестьянской войне 1524—1526 гг. в Германии. В религиозной форме проповедовал идеи насильственного ниспровержения феодального строя, передачи власти народу и введения общности имущества.
[141] Иоанн Лейденский (ок. 1509—1536) —один из руководителей нидерландских анабаптистов, вождь Мюнстерской коммуны. С апреля 1534 г. возглавил совет «12 старейшин» (верховный орган власти) коммуны, позднее был провозглашен «царем Нового Сиона» (Мюнстера) и сосредоточил в своих руках неограничснную власть. После падения коммуны был захвачен в плен, подвергнут жестоким пыткам и 23 января 1536 г. казнен.
[142] Анабаптисты (от греч. anabaptizo — вновь погружаю, вновь крещу) — представители крестьянскоплебейского крыла Реформации. Анабаптисты отрицали учение о предопределении и фатальной греховности людей и утверждали, что человек сам способен изменить себя. Они отказались от крещения в младенческом возрасте как противоречащего принципу спасения личной верой и крестили только взрослых (первому поколению анабаптистов пришлось креститься вторично, поэтому их и назвали «перекрещенцами»). Проповедовали равенство не только религиозное, но и социальное, чем навлекли на себя жестокие преследования со стороны правящего класса. Движение анабаптистов наиболее широко было распространено в Германии, Нидерландах и Швейцарии в 20—30–х гг. XVI в.
[143] Поскольку далее Луначарский излагает смысл толстовства весьма лаконично, целесообразно здесь привести фрагмент из его статьи «О творчестве Толстого», опубликованной газетой «Комсомольская правда» в 1926—1927 гг. (текст публикуется по сб.: А. В. Луначарский об атеизме и религии. М., 1972, с. 479). «…У кого же этого бога позаимствовал Толстой? В значительной степени у мужика. Правда, мужик сам большей частью живет поповской верой, но Толстой с необыкновенной чуткостью понимает, что поповская вера мужику в его дальнейшем развитии будет не нужна, что мужику поповская вера, когда он пройдет хорошую школу, когда оп сделается поумнее, сделается смешной. Но это не значит, что ему никакой веры не будет нужно. Он гениально прозревает то, что мы сейчас видим, — это колоссальное (1926!) распространинение евангелизма, баптизма среди передового крестьянства. И он мог видеть к концу своей жизни распространившихся духоборов, несмотря на страшное гонение со стороны правительства. Это была настоящая мужицкая религия без попа. Это были попытки крестьянства создать свою социальную правду, свое добрососедское житье. В этом выражалось идеализированное представление о добрососедской жизни мелких собственников, это были попытки выразить свой идеал в религиозной форме, подчинить индивидуалистические стремления общему закону; назвав его богом и правдой. Эти крестьянские секты являлись той же очищенной религией, той же реформацией, за которую взялся и Толстой. У нас произошла теперь не реформация, а революция. Но мы можем сказать прямо, чем был Толстой. Толстой был реформатором, Толстой был нашим Цвингли, нашим Гусом. Он свою деятельность направлял так, чтобы вместо революции в качестве ответа на все громадное неустройство жизни сказать: «Очистим представление о боге, создадим новую религию, религию братства и любви, святости, правды и т. д., и все этим разрешится, потому что, если мы будем жить соответственно этой религии, никаких социальных реформ нам не нужно». В этом, конечно, колоссальная вредность учения Толстого».
[144] Опера Николая Андреевича Римского–Корсакова (1844—1908) «Сказание о невидимом граде Китеже…» (1904).