РЕЛИГИЯ И ПРОСВЕЩЕНИЕ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Настроение христианской демократии, на которое я указывал в прошлой лекции, оправдывалось крайней слабостью этой демократии. Вооруженное восстание как в то время, когда христианство гнездилось только в Палестине и в ее окрестностях, так и в то время, когда христианство распространилось почти на все большие города тогдашнего цивилизованного мира, было невозможно. Было сделано несколько безумных попыток в этом роде зелотами нехристианскими, но они все разбивались о железные легионы Рима. Таким образом, оставалось либо прийти в полное отчаяние, либо свое упование возложить не на самого себя, не на справедливость на земле, а на некоторую потустороннюю . справедливость — на справедливость божью. И вот христианство со всеми его разветвлениями и богатым миросозерцанием, этот замечательный миф, имевший за собой столько и моральной, и поэтической прелести, так глубоко связанный, как я указывал, с очень древним мифом о страдающем и воскресающем боге, как нельзя более подходило для того, чтобы спаять тогдашние общественные низы — рабов и пролетариев — в коммуны, полные веры и надежды, ожидавшие со дня на день второго пришествия Христа и вместе с ним начала справедливости, спаять их в социалистические общины, не производительные, впрочем, но потребительные, где все делилось более или менее поровну.

Но христианство шло к победе, и при этом оно. вовлекало в свой поток один большой город за другим вплоть до Рима. Постепенно оно стало вовлекать в себя и другие классы. Надо сказать, что, когда я говорю о тогдашнем пролетариате, вы его не должны представлять мало–мальски похожим на нынешний. Это не был фабрично–заводский пролетариат, это не был производительный класс. Тогдашний пролетариат был более или менее паразитарным классом, это была огромная масса крестьянства, разоренного в силу роста латифундий, т. е. громадных барских имений. В имениях этих обыкновенно заводилось скотоводство и широко применялся рабский труд, а обезземеленное крестьянство собиралось в города. Затем, часто отпускали рабов на волю. И хотя некоторые из таких вольноотпущенников переходили в буржуазию, занимались торговлей, богатели, но очень многие просто оставались бездомными людьми и присоединялись к пролетариату. В очень большие города, где раздавали хлеб из опасения голодных бунтов, где устраивали зрелища для масс, собирались десятки и сотни тысяч пролетариев; в Риме было, может быть, не менее миллиона этих разоренных людей, которые жили на счет государства, не делали ничего, в высшей степени плохо питались изо дня в день и были ужасно пригнетены и унижены каждый в отдельности, хотя всей толпы пролетарской иной раз и побаивались правители. Рабы и пролетарии были главной основой христианского движения, но оно, как уже сказано, стало вовлекать и другие классы.

Павликианство, этот оттенок христианства • с его крепкомещанской моралью, с его подчеркиванием необходимости правильной трудовой жизни и верою в то, что человек должен искупить себя при жизни, чтобы после смерти сейчас же предстать на суд и заслужить прощение, несомненно, отвечало интересам, главным образом, мелкой буржуазии, ремесленников, торговцев и так–далее, и распространялось как раз в таких провинциях, в которых сохранилась крепкая мелкая собственность.

Но главным командующим классом в каждом городе была, конечно, богатая буржуазия, так называемые всадники и им подобные. Эта буржуазия занималась откупами, некоторой торговлей, а иногда и производством предметов роскоши в сравнительно больших тогдашних, хотя технически довольно примитивных, мануфактурах. Класс буржуазии играл большую роль. В его руках были значительные денежные средства, притом гибкие, текучие. Римское императорское правительство, которое очень часто не считалось с сенаторами, с крупными помещиками и всячески обирало их, часто было в большой зависимости от всадников с их движимым капиталом. Нужно было золото, какие–нибудь доставки, и приходилось платить большие проценты подрядчикам из этой буржуазии. Кроме того, играла, конечно, большую роль и земельная аристократия, которая обладала латифундиями, этими гигантскими имениями, великолепными дворцами, тысячами рабов. Она представляла собой другую часть господствующего класса. Господствующим классам приходилось до некоторой степени круто от всеобщей бедности, они должны были постоянно думать об обороне против огромного обездоленного большинства. Если бы не было военной силы государства, на которое они опирались, то их, конечно, смело бы то или иное восстание рабов и пролетариев.

По мере того как крестьянства становилось все меньше и свободные легионы, то есть люди, которые готовы были защищать свою родину, таяли, приходилось переходить к наемным войскам. Нанимались войска из дальних местностей, часто даже не итальянцы, а испанцы, галлы, германцы, африканские племена. Во главе этой военной силы стоял император. Император значит повелитель, что первоначально понималось как полководец.

Затем эти императоры, т. е. руководители военной силы, которая должна была защищать класс угнетателей, превратились в неограниченных владык, настолько неограниченных, что к ним перешло все законодательство, они перестали обращать внимание на сенат; сенат делал то, что они приказывали, и постепенно дело дошло до полного единодержавия, причем для введения общего императорского порядка прибегали даже к таким мерам, как обожествление императора. Правда, не говорилось, что данный император есть бог, но говорили, что у каждого императора есть свой гений, и этого гения каждого отдельного императора заставляли боготворить, строили ему храмы, приносили жертвы и так далее. Около императора собирались новые кучки господствующих, его вельможи, большей частью из отпущенных рабов, солдаты, которых он поднимал до себя по боевым заслугам или по другим причинам. Всякий император был окружен тучей фаворитов, которым давались на откуп и разграбление целые провинции. Они назначались консулами, проконсулами и т. д. Для них конфисковывались имения сенаторов, для них создавались всякие преимущества. Таков был верхний класс. Среднего класса почти не было. Можно сказать, что интеллигенция существовала в большинстве случаев в качестве какого–то полулакея при богачах. При разных покровителях искусства и науки, богатых людях, состояли поэты, художники, которые кормились крохами с их стола, и это до сих пор называется меценатством. А Меценат[99] был именно любимец Августа — вельможа, вокруг которого кормились разные крупнейшие люди культуры, среди них поэты такого колоссального дарования, как Вергилий и Гораций.

Вот то положение, которое существовало ко времени возникновения христианства. Христианская эра, то есть предполагаемое рождение и смерть Иисуса Христа, относится к царствованию императора Августа, но в Риме христианство стало распространяться гораздо позднее.

К этому времени все верхи совершенно прогнили. Императорами сплошь и рядом делались не только люди из знати, но и выходцы из солдат, которых выдвигали легионы. Постоянно случалось, что легионеры убивали императора, так что император, этот земной бог, каждую ночь трепетал, чтобы к нему не ворвались его ближайшие рабы и телохранители и не укокошили его. От страха перед такой возможностью он, разумеется, свирепствовал, всюду предполагал заговоры, старался эти заговоры сломить жестокостью, и вследствие этого почти все римские императоры представляли собою в высшей степени свирепых и трусливых деспотов.

Свита их все время трепетала. Почти каждый любимец императора думал о том — не лучше ли убить своего благодетеля и заключить договор с новым восходящим светилом? И беспрестанно то император посылал любимцев в цирк на растерзание львам, то любимцы убивали императора.

Придворные интриговали друг против друга, иногда заключали союз против императора, затем ссорились, клеветали друг на друга и, из страха потерять голову, старались толкнуть под меч палача своего друга. И еще более ужасное разложение было среди сенаторов. Правда, некоторые уезжали подальше и старались не вмешиваться в политику, но и такие не спасались, потому что если нужны были большие куши, то богатых сенаторов из оппозиции обвиняли без всякого основания только затем, чтобы отнять у них имущество; что же касается сенаторов, которые оставались при дворе, то это было просто запуганное стадо, которое ожидало, кого сейчас выхватят любимцы, чтобы истребить. Низкопоклонство доходило до ужасных размеров. И если богатая буржуазия и была в несколько большей безопасности, ввиду текучести своего капитала, то тем не менее и она, несомненно, боялась за себя.

В провинциях распространялся ужас и страх перед центром, в провинции направлялись беспрестанные карательные экспедиции, главным образом, чтобы их грабить, и провинции восставали, как могли, а центр — Рим — трепетал перед восстаниями и отложениями провинций, движениями варварских легионов против Рима.

Вот в этом царстве ужаса и страха развилось крайнее увлечение самой мутной мистикой и суевериями. Его основой в высшем классе являлось разочарование в жизни. Никому уже не на радость были все празднества и вся роскошь: все это приелось, всем пресытились. Поэтому старались развернуть еще большую неслыханную роскошь и доходили до всяких изощрений, как было при императорах Нероне[100] и Гелиогабале[101]. Эта роскошь приобретала все более восточный характер. Для празднеств строили целые города, топили целые флоты, целые полки должны были сражаться между собой на арене цирка, или женщины, мужчины и дети отдавались на растерзание зверям, и это считалось зрелищем особенно пикантным. Вот до каких чудовищных изощрений доходили, чтобы как–нибудь подогреть свою остывшую кровь. Но все это не заставляло забывать смертного ужаса. В старую религию никто не верил, и основы такой религии, какой было старое язычество, никого не могли удовлетворить. Всем жизнь стала ненавистной, всеми овладело то, чему уже тогда римляне нашли название — отвращение к жизни и что впоследствии у англичан получило название сплина. На этой почве происходила масса самоубийств, потому что эти пресыщенность и страх оказывались сильнее инстинкта самосохранения.

Несколько благородных философских школ старались поправить это дело. Из таких благородных школ назову эпикурейскую и стоическую.

Эпикурейская школа учила, что жизнь людям дается только один раз и люди должны провести ее возможно более изящно. Дружба, умеренная любовь, умеренное наслаждение жизнью, наукой, красотой природы, искусством и так далее — и так спокойно, ни против кого не злобствуя, изящно, великодушно должен человек прожить свою жизнь.

Бросается в глаза, насколько аристократично это учение. Но, кроме того, какое же спокойствие и эпикуреизм были возможны в таком аду, каким был Рим?

Стоическое учение, последователем которого был император Марк Аврелий[102], сделалось доминирующим. Оно носило другой характер, у него был не атеистический, как у эпикурейцев, а пантеистический[103] уклон. Стоики говорили, что весь космос, вся природа представляет собой один великий порядок и каждый человек должен чувствовать себя звеном этого порядка. Все, что ни совершается, совершается благодаря необходимости, чадо ей подчиняться и, сцепив зубы, испытывать все страдания, которые посланы на этом свете человеку. Счастлив тот, кто может перед своей совестью сказать, что никогда не делал зла и безропотно переносил все испытания, выдержал искус, и наградой такому человеку является уважение к себе самому. Как видите, это — учение для очень сильных душ, но это — учение отчаяния, которое помогало как раз страдать безропотно и красиво. Стоики называли это желанное чувство — атараксия, что значит бесчувственность или отсутствие всякого волнения, равнодушное отношение ко всему.

IT насколько такое отношение было присуще философам, видно из того, что мы до сих пор говорим о нем: философское отношение к жизни. Философским отношением к жизни называем, когда человек более или менее спокойно переносит несчастье. Это осталось от стоиков. Стоицизм подходил лишь для сильных душ. Остальные ударились в мистицизм. Раз жизнь была так безотрадна и для богачей, то и богачи, так же как и демократия, думали о загробной жизни. Из моих лекций о греческой религиозности мы видели, что недостатка такого мистицизма в греческой религии не было. Она учила о том, что у человека есть бессмертная душа. Вы помните, что я указывал на миф о Загрее, по которому выходит так, что материя поглотила дух, что божество рассеялось в этой мрачной темнице, которой является материя, и что душа человека — это есть плененная птица, которая стремится вырваться из грязной клетки, какой является тело. Это учение могло разнообразно варьироваться, и для такой вариации было много основ. В древнем мире существовала общая вера в то, что наша жизнь не окончательная, что существует душа. Человечество так за нее уцепилось потому, что, когда жизнь реально становится не на радость, все начинают ценить в особенности душу с ее загробными возможностями.

Демократия на этой почве создала христианство. Аристократия в первое время не могла создать ничего. Она металась из стороны в сторону. Всякое божество, у которого было сколько–нибудь мистическое учение, дававшее интересное препровождение времени, всякие искусы, церемонии, таинства и так далее, — все это привлекало тогдашнюю безрадостную аристократию и буржуазию, и они массами входили во всякого рода секты.

И христианство, когда оно стало распространяться в больших городах, сейчас же привлекло к себе внимание. Определенными синкретистами, т. е. веровавшими в каких угодно богов, была Очень благородная семья Северов. Александр Север[104], молодой человек, сделавшись императором, был окружен в высокой степени замечательными по тогдашнему времени женщинами, чрезвычайно благородными и интеллигентными, — они были синкретистки. У Александра на его божнице стояли разные боги, между ними уже и Иисус Христос, но также Озирис, и Кибела[105], и Ормузд. Он считал вполне возможным верить всем вместе. Это служит указанием на то, что к христианству стали относиться с известным интересом.

Но так как христианство шло с низов, так как на нем лежал анархический оттенок, так как христиане не признавали власти, часто не платили налогов, отказывались отбывать военную службу, то императоры и обрушились на них гонениями.

Марк Аврелий, император–философ, тоже довольно порядочно угнетал христиан, но не за их веру, а потому что он считал их антигосударственной сектой.

И тем не менее, аристократический мир увидел, что эти странные люди распространяются повсюду, что они стойко переносят всякие муки, и стал к ним присматриваться внимательнее. Собственная религия внести какое–нибудь успокоение в страждущие души не могла, и поэтому стали они прислушиваться к христианскому учению. А у христиан было своеобразно весело. Здесь были люди, которые собирались в каких–нибудь катакомбах (подземельях) или где–нибудь в укромном уголке за городом под открытым небом; все это были рабы, пролетарии, беднота, и начинались великолепное хоровое пение, экстаз, всеобщие объятия, поцелуи, рассказы о том, что мир погряз в грехах, но справедливый бог, который не мог просто помиловать людей, потому что они — большие грешники, сам отдал сына своего на жертву и заставил его, невинного, страдать только для того, чтобы иметь право простить их, грешных людей. Это был такой очаровательный миф, и весь ритуал был настолько полон энтузиазма, что мятущиеся Души из аристократии попадали под обаяние христианства и все чаще к нему примыкали, и влияние христианства стало расти и в богатой среде.

Но проникновение в демократическую церковь аристократического элемента в значительной степени изменило самый дух христианства. Во–первых, оно придало совершенно новый колорит учению христианскому, а во–вторых, оно изменило и внутренний строй христианской церкви. Конечно, учение богатых не является единственной причиной этого явления; быть может, если бы аристократический элемент и не входил в церковь, она пошла бы этим же путем. В отношении учения громадным переломом во внутреннем смысле христианства явилось, во–первых, учение о Логосе[106], а во–вторых, перенесение центра тяжести с морали и ожидания второго пришествия на вопросы догмы[107].

Когда образованные люди стали проникать в христианскую церковь, то их выбирали пресвитерами и епископами. Все чаще и чаще мы видим людей из высокой аристократии среди христианских епископов. Величайшие учителя тогдашней церкви, возьмем ли мы Оригена[108] и Климента Александрийского[109] или Августина[110], Тертуллиана или Амвросия[111] — все это были люди с высшим философским образованием. А поскольку они увлекались христианством, они старались его как–то формулировать.

Философской редакцией, сравнительно близкой к христианству, является ужо Евангелие от Иоанпа. Оно расходится с другими еваптслпями в целом ряде фактов. В то время как в других евангелиях говорится, что Христос был галилеянином и только незадолго до смерти в первый раз попал в Иерусалим, Иоанн утверждает, что он многократно бывал в Иерусалиме. Вся история его казни и ареста рассказывается у Иоанна иначе, и учение тоже значительно отличается. Я уже говорил, что евангелия Матфея и Марка доказывают, что Иисус был богочеловек, Мессия, и доказывают это изображением жизни и учения Христа, его пророчествами и чудесами. В евангелии Луки есть определенное сильно демократическое течение, в евангелии Иоанна — течение философское. Оно начинается с утверждения, что Христос не человек. Нигде в других местах этого не сказано, в других местах говорится, что это — человек, который родился от духа свята и девы Марии, здесь же его предсуществование и его тождество с богом устанавливается с определенной силой, как явственное. Сначала было «Слово», и бог создал Христом весь мир, а вот теперь этим же Христом этот мир искупил. Кто не знает учения о Логосе, никак не может себе представить, что все это значит. И естественно, раз евангелист Иоанн постоянно держит в голове, что Христос не есть назарянин Иисус, а что это есть сам бог, вседержитель, творец всего мира, который временно принял земную оболочку, чтобы научить высшей мудрости человечество и принести мистическую жертву за мир, — все речи Христа наполняются чрезвычайной торжественностью и некоторой философской темнотой.

Но евангелие Иоанна было только наиболее умеренным из тогдашних произведений так называемого гностицизма[112].

Что такое гностицизм? Это такое христианское учение, которое утверждало, что человек спасается не делами и не верой, а знанием. Это было основное. Между христианами в то время шла борьба о том, что спасает — дела или вера. Апостол Павел учил совершенно определенно, что делами спастись нельзя. Человек грешен, абсолютно грешен, и для него не может быть никакого исхода. Он может спастись только путем благодати, бог его спасает, а бог спасает только за веру. Отсюда крайнее направление павликианства, которое утверждает, что можно грешить сколько угодно, но если потом раскаяться, то благодать будет дана, и ты будешь спасен. С другой стороны, помните выражение послания от Иакова, в котором говорится: «Вера без дела мертва». Это — другой уклон, который указывает на то, что именно в действии добра, в милосердии и заключается истинное христианство. Отсюда развернулся громадный спор, тянувшийся веками, был поставлен целый ряд интересных философских вопросов, которые разрабатываются в христианском богословии и до нашего времени и которыми занимались такие величайшие христианские учителя, как Августин, Фома Аквинат[113] и т. д.

Но вот на основании евангельских текстов и событий из жизни Христа, которые передавались в легендарном виде, на основании мистических верований синкретистов — верований, шедших из Азии и Африки, развился ряд необыкновенно фантастических представлений о мире. Я укажу только на два из них, одно, безусловно осужденное как ересь, а другое, которое то осуждалось, то принималось. Первое связано с именем так называемого Симона Волхва.

В апостольских деяниях рассказывается, что Симон выдавал себя за великого пророка, называл себя даже самим богом–отцом и говорил, что сначала пришел сын–Христос, а потом пришел сам он, бог–отец. С другой стороны, он приходил к апостолам и говорил: «Очень хорошо вы делаете чудеса, но нельзя ли и мне приобрести за деньги вашу силу?» И до сих пор выражение «симония» употребляется для выражения продажи священнического сана за деньги.

Очевидно, что между этим Симоном и первобытными христианами была какая–то борьба за влияние. Мы, действительно, узнаем из достоверных источников, что этот Симон Волхв пользовался громадным успехом, что в некоторых городах ему ставили золотые статуи. А учение Симона таково: в «Илиаде» Гомера, поэта, которого знал и обожал весь греческий мир, рассказывается о том, как троянпы похитили жену царя Менелая — Елену и потом все греки пошли брать за это Трою. Так вот Симон говорил, что это вовсе не исторический факт, а что это великий пророк Гомер в символах передал историю мира. Елена — это София, т. б. премудрость божья, которая похищена злыми духами земли, т. е. материей. Елена, по Гомеру, влюбилась в царевича Париса, и он–то ее увез. И это символ того, что премудрость божья хочет все испытать, она погружается во все бездны. И вот, если вообразить, что бог есть центр, солнце, которое светит в мире, и что он окружен тьмой, материей, то лучи, которые от него льются, — это и есть премудрость божья, и эти лучи, устремленные во тьму, захвачены ею. И сейчас, говорил Симон, премудрость божья рассеяна в мире, она захвачена, это и есть наша душа( наш собственный разум, мы — искры божественного, захваченные в плен материей.

[99] Меценат (между 74 и 64—8 до н. э.) — приближенный и друг римского императора Августа (63 до н. э. —14 н. а.). Оказывал покровительство поэтам и ученым. Имя его стало нарицательным.

[100] Нерон (37—68) — римский император.

[101] Гелиогабал (Элагабал) — римский император с 218 по 222 г.

[102] Марк Аврелий (121—180)—римский император, философ–стоик.

[103] Пантеизм — религиозно–философское учение, согласно которому мир пребывает в боге, а бог проявляет себя в мире.

[104] Александр Север (^08— 235) — римский император.

[105] Кибела — фригийская богиня плодородия. В Древнем Риме культ Кибелы под именем великой матери богов был введен в 204 г. до н. э.

[106] Логос — понятие, широко употреблявшееся в античной и средневековой философии. Гностические секты христиан утверждали, что Логос — это бог–сын (Христос), посредник между богом–отцом и сотворенным им миром. Евангелие от Иоанна изображает Иисуса Христа как воплощение Логоса.

[107] См. Маркс К. иЭпгельс Ф. Соч., т. 21, с. 313.

[108] Ориген Александрийский (185—214) —христианский богослов, сочетавший христианство с философией неоплатоников.

[109] Климент Александрийский (ок. 150—ок. 215) — христианский богослов, один из первых отцов церкви.

[110] Августин Блаженный (354—430) —один из крупнейших христианских богословов.

[111] Амвросий (ок. 339—397) — епископ миланский, известен как защитник аллегорического понимания Библии.

[112] Гностицизм —религиозное движение поздней античности, превратившееся в ряд раннехристианских ересей. Гностики связывали некоторые идеи платонизма и стоицизма с представлениями восточных религий. Христа относили к промежуточным существам между богом и греховным материальным миром. Претендовали на знание особого таинственного смысла Библии.

[113] Фома Аквинат (1225 или 1226—1274) —католический теолог. Причислен католической церковью к лику святых. Предпринял попытку философски обосновать христианское вероучение, опираясь при этом на аристотелевскую философию. Центральный принцип философии Фомы — гармония веры и разума. Его философия признана единственной философией католицизма.