РЕЛИГИЯ И ПРОСВЕЩЕНИЕ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Христианство развивалось, главным образом, среди пролетариев, совершенно неимущих людей, по большим городам Малой Азии, Греции и Месопотамии, а также среди римского простонародья.

Христианство туго распространялось в деревнях. Наше слово «поганый» происходит даже от латинского слова paganus, что значит «деревенский». Так называли христиане деревенских людей, так как деревня в течение многих десятков и, пожалуй, даже сотен лет оставалась верна язычеству.

В крупных городах, где много пролетариев, много рабов, христианство имело большой успех; впрочем, позднее, когда, наконец, христианство проникло в деревню, оно укрепилось там больше, чем в городах, так что потом, наоборот, именно деревенское крестьянство сделалось оплотом настоящего христианского правоверия, В самих городах было значительное количество мелких собственников, тружеников, людей мещанского уклада жизни. Среди них христианство приняло несколько иной характер, чем у пролетариев. В то время как рабы и пролетарии относились совершенно отрицательно к труду, среди этих христиан–ремесленников развивались совершенно Другие идеи. Рабы и пролетарии говорили, что одна надежда на вторичное пришествие Христа, который даст окончательное избавление и устроит суд Христов, мир весь погибнет, а начнется совершенно новая радостная жизнь — такова была основная мысль эбионитского пролетарского христианства, — и поэтому настоящая жизнь, как она есть, должна быть только подготовкой к этой будущей жизни; в этой жизни не нужно ни к чему стремиться, а нужно только ждать «жениха», который грядет в полуночи, причем никто не знает, когда он придет, поэтому блаженны не Марфы, а Марии, т. е. те, которые ни о чем не беспокоятся, а ждут только второго пришествия Христа. Тогдашним пролетариям действительно нечего было делать, это был класс совершенно обездоленных людей.

Но это учение распространилось дальше, проникло в класс, надежда которого была в работе.

Как вы знаете, апостол Павел вел в этом смысле другую линию; он сам был ремесленник, он делал палатки, и одной из самых замечательных заповедей его является заповедь: «Не трудящийся да не ест»[92]. Он совершенно определенно держится идеи труда, известной трудовой дисциплины, известного правильного уклада жизни.

Вместе с тем для него малую роль играет обещание Христа относительно второго пришествия. В послании Павла мы встречаем указание на то, что для него важнее всего, что Христос освободил человечество–от власти закона, дал ему свободу, возможность развиваться в любви и взаимной помощи. Это–то учение сделалось излюбленным учением средних классов. Оно гораздо позднее проявилось в реформатстве, которое было движением именно средних классов против католической церкви. Павел был любимым учителем для реформатов.

Для Павла важна внутренняя свобода (мистический экстаз, возносящий, как он говорит, до седьмого неба), он уверен, что после смерти каждый отдельный человек, каждый умирающий судится и потом оказывается или членом торжествующей церкви небесной или отверженником.

Это представление не носит уже такого нервного восторженного характера, как у эбионитовпролетариев. Эбиониты собирались вместе, ждали пришествия Христа, ждали в каком–то экстазе, пели, танцевали, говорили на неведомых языках, было какое–то безумие, когда в них входил дух божий: они бросались на пол, впадали в судороги, а потом все обнимались, целовались и говорили: «Вот сейчас придет Христос». Таков был основной тон христианства эбионитского, т. е. ожидавшего светопреставления, он привлекал и прельщал этой напряженностью переживаний.

Павликиане[93] же, главным образом, проповедовали трудолюбие, строгость нравов, помощь соседям, они гораздо меньше подчеркивали социальные противоречия, они думали, что каждый, проживший только свою жизнь честно, после смерти должен быть немедленно удостоен венца за то, что сумел соблюсти свою жизнь.

Самой центральной идеей Павла было то, что еврейские законы не имеют больше силы, все фарисейские измышления, все эти исполнения буквы закона, все эти омовения и т. д. — все это неважно для христианства; он был великим свободомыслящим. Христианство в том виде, как оно впервые появилось, — эбионитское христианство держалось еще старых правил; оно учило, что всякий, кто желает спастись, должен быть обрезан, как это делалось по еврейскому обычаю. Павел ведет борьбу против этого, он сталкивается в этой борьбе со всеми другими апостолами, которые проповедовали учение Христа и которые будто бы видели и знали Христа, а он–де но знал Христа, у него только было видение на пути в Дамаск, он был даже одно время гонителем его. И вот вместе с тем он решительно и прямо говорит, что Христу не нужно никакого обрезания, не нужно субботы, не нужно омовений, не нужно синагог, что все это не важно, что христианство заключается во внутреннем настроении, в следующих заповедях: люби ближнего своего, будь честен, верь в Христа.

Христос пострадал за грехи мира; после этого все прощено, все грехи сейчас смываются крещением, стоит только не грешить впредь, и тогда судьба человека будет выше судьбы ангелов.

В этой свободе от всяких обрядов, от всяких церемоний, от всякого закона Павел видел главное, что принес Христос. Он говорит, что не важно соблюдение внешних форм и обрядов, важно соблюдение правды в жизненных отношениях, важны любовь к людям и свобода духа. Не важно, в каких словах обращаться к богу, не важно, чтобы видели, как человек молится, как думали фарисеи; не это важно, не жертвоприношения, не жрецы, а важно душевное настроение, высокая нравственность — вот что важно.

У Павла это сплетается также с известным мистическим верованием в Христа, который разбил оковы смерти и греха и вместе с тем закона и дал людям полную свободу, полную возможность быть действительно праведными. И когда некоторые павликиане самую эту идею свободы определили так, что, значит, все позволено, для чистого все чисто, все можно, т. е. можно развратничать, пить вино и т. д., что это касается только тела, что для души это не важно, что нужно только верить, а делать можно что угодно, — то это хотя и не было действительным учением Павла, который был даже испуган, когда узнал, что его идею свободы понимают именно так, .но все же это было понимание его мысли в той мистической редакции, которую потом многие секты и ереси утвердили.

Павел против такого понимания борется, он говорит, что его свобода есть свобода во Христе, а тот, кто свободен во Христе, не только не должен грешить, но и не может грешить, потому что человек свободный, но во Христе, находится и таком высоком состоянии, что не может и подойти к греху. Он требует строгости в этом отношении.

Потом мы увидим, что целый ряд требований и учений христианских связывается с Павлом, который, таким образом, является родоначальником особого русла христианства.

Несколько своеобразное толкование представляет собой евангелие Луки. Оно более позднего происхождения, чем 2 первых, и содержит в себе больше демократического духа. Это есть сборник изречений, которые дошли до его автора. Тут мы встречаем в самой развитой форме знаменитое предание о бедном Лазаре и целую массу изречений Христа, которые сводились к тому, что богатые не могут войти в царствие божье, как верблюд не может пройти сквозь игольное ушко[94]; тут мы видим бога, который заботится о тех, кто обездолен и обижен. Это было, несомненно, евангелие наиболее эбионитского христианства. Из него брали потом цитаты с полемическими целями те христианские секты, которые подчеркивали в учении Христа элементы социальной справедливости и осуждение, резкое осуждение Христом богатых и сильных мира сего. Но евангелие это переходит уже за пределы еврейского христианства; это не есть уже христианство первобытное в полном смысле этого слова, это христианство, выходящее за пределы даже малоазиатских городов, получившее полное выражение божественности Христа и его предсуществования, затем вместе с Павлом перекочевавшее дальше, в Восточную Европу, в Македонию, преломившееся сквозь представления мещанства, мелких собственников.

Мы часто слышим от некоторых «передовых» защитников христианства, как общую его характеристику, что оно было учением демократическим, социалистическим и революционным. Это так, но оно носило в себе одну черту, которая делает его радикально отличным от нынешних демократических, социалистических и революционных учений. В чем заключалась демократичность христианства? Как видите, оно по происхождению демократично, оно выросло на почве идеологии еврейских пророков, оно пришло с проповедью, обращенной к бедным и убогим, оно говорило, что господа, господствующие князья мира сего — это люди, идущие за дьяволом, который сейчас держит в своих руках судьбы человечества, потому что кругом царит неправда; оно говорило, что бедные, обиженные, обездоленные, страдающие, все эти Лазари, которые кормятся крохами, падающими со стола богачей, милостями неба будут награждены, им принадлежит царствие небесное. Да, христианство первоначально демократично.

Затем, что касается социалистичности его, то в самом евангелии непосредственно о социализме ничего не говорится, там говорится лишь об отВращении к собственности. Совершенно непосредственно это звучит в сцене разговора Христа с богатым юношей, который спрашивает Христа, как ему быть, чтобы спастись, и которому Христос отвечает: «Продай имение свое и раздай бедным»[95], а также в другом месте, где Христос говорит: «Если у тебя есть две рубашки, отдай одну из них ближнему твоему, который в ней нуждается». Словом, взаимопомощь широкая проповедуется евангелием прежде всего как акт победы душевной, человеческой любви над своими материальными потребностями. Не в том дело, чтобы тут социализм был указан самим хозяйственным укладом, но дело в том, что богатство не могло быть допущено у христиан, если богатые для того, чтобы спастись, должны были раздать имение свое. Все живут кое–как до того времени, когда установится настоящая жизнь где–то там, после второго пришествия Христа, после преображения земли.

Но в более поздних памятниках христианства, в Деяниях апостолов, которые знакомят нас с жизнью христиан, мы видим уже эту социалистическую идею совершенно прочной. Их жизнь имеет приблизительно ессейский характер. Мы видим, что христиане живут общинами, в которых существует общинная собственность. Правда, это не были трудовые общины — о труде речи мы встречаем мало, — это были потребительные общины. Мы видим указания на «вечера любви», где просто хлеб и вино раздаются прихожанам. Конечно, это делалось во имя Христа, и тут, несомненно, играло роль представление о том, что хлеб — это тело божье, а вино — кровь божья, подобие чего мы видим у греков в их элевзинских таинствах, таинствах насыщения хлебом и напоения вином, но вместе с тем на эти вечера каждый приносил, что имел, отдавал церкви, а диакон[96] распределял присутствующим. В этом есть уже коммунистическое начало: отказ от собственности признавался там обязательным. Деяния апостолов рассказывают, что двое обращенных, которые часть своего имущества принесли, а часть скрыли, подверглись жестокой каре. Сколько бы ни говорили священники, что они были наказаны за то, что солгали, что если бы они прямо сказали, что столько–то из своего имущества отдают, а столько оставляют себе, то тогда не были бы покараны, — ясно, что это не так, что это явный софизм.

Несомненно, что в некоторой части христианства идея потребительского коммунизма проводилась неукоснительно. Мы знаем, что первобытные христианские общины в больших городах были общинами неимущих, которые делили между собой братски все; если же имущий человек в эту общину входил, то немедленно начинал благотворительствовать, а иногда и все свое имущество, все свое имение раздавал. Когда какой–нибудь высокопоставленный человек — и особенно часто это были женщины, о чем я буду еще говорить, когда перейду к распространению христианства в других слоях населения, не демократических, — когда такой человек обращался в христианство, оставаясь в прежних условиях своей жизни, то он старался, что мог, жертвовать на церковь. Вот таким образом стало расти имущество церкви, которое называлось имением бедных, оно должно было служить именно для того, чтобы бедные могли не голодать. Тогда так и называли просто христиан — бедные. Для управления этим церковным имуществом, а позднее и недвижимостями выбирались особые старейшины.

Затем, это учение было революционно. Неверно утверждение, что христианство есть сплошная книга любви, это скорее книга терпения. Правда, любовь там играет большую роль, но в каком смысле? Это относится только к беднякам. Любите друг друга, братья, т. е. христиане, бедняки, члены общины. Вся эта любовь относится только к этим братьям, но зато совсем другое отношение мы встречаем к врагам христианства, к фарисеям и другим книжникам, к знати, к гордому Риму, ко всему, что составляет лагерь князя мира сего. Бедным евангелие дарит любовь, но вы знаете хорошо, как на .каждом шагу в евангелии мы встречаем гневные осуждения, ругательства против других. Христос нещадно бранит их, он называет их ехиднами, гробами крашеными и т. д. Он даже до того несдержан, что, согласно евангелию, берет бич и гонит из храма торжников: «Вон из дома отца моего», — говорит он им. Мы видим также, как он гневен, когда говорит об Иерусалиме. Когда мы вспоминаем эти моменты, то мы не можем представить его себе таким мягким, таким кротким человеком, каким часто рисуют его: он представляет там собой грозного мстителя. В своем учении он создает также нечто прямо–таки ужасное. Этот любвеобильный Христос создает в своем учении самое страшное, что только можно себе представить, именно ту вечную кромешную тьму, вечный скрежет зубовный[97], вечный огонь без всякой надежды на избавление, которые составляют картину ада. И в этот ад на муки вечные, — именно вечные, — пошлет этот любвеобильный Христос тех людей, которые грешили на этом свето каких–нибудь 40—50 лет. Здесь также можно говорить о гневе, о мстительном чувстве, которое питали те, кто создал образ Христа, к богатым и сильным мира сего. Евангелие, наоборот, слишком жестоко, и некоторые последователи Христа, некоторые христианские учителя в первые три века никак не могли примириться с этой мыслью о каре вечной. Вечная мука за краткую жизнь— это но вмещается в понятие о справедливости, в понятие о справедливом боге.

Этот бог был справедливым богом, но он был демократическим богом и революционным богом. Он говорит, что человек должен быть кроток и смиренен, что он не должен бороться с врагами, он должен прощать обиды, он должен терпеть, но ради чего? Апостол Павел проповедует любовь так: прощай врагам своим. Это звучит очень по–христиански. Но затем он к этому сейчас же прибавляет: этим ты собираешь уголья на голову их. Это уже совсем не так любвеобильно.

Представьте себе такого христианина, которого обидели, которому кто–нибудь дал пощечину, и который потом подставил другую ланиту, и в это время думал: «А сколько угольев я тебе этим на голову положил!»[98] Разумеется, это не столько любовь, сколько терпение.

Главное, христиане должны были терпеть, не нужно было ни борьбы, ни завоеваний, нужно терпеть и ждать: придет избавление для тех, которых гнали, оно придет со вторым пришествием Христа, который появится с легионом ангелов. Это пришествие Христа будет настоящей революцией, но ее нужно понимать как чудо, исходящее от неба, а сами христиане в эту революцию вмешиваться не должны, только терпеть и ждать.

Вот в этом–то и заключается колоссальная разница между нынешним пролетариатом, между его идеями и стремлениями и идеями христианства. Тогда самая демократичность была чисто моральная. О демократии как об общественном активном классе, о демократичности как об общественном строе, как о государственном строе никто не говорил. Правда, евангелие учило, что ни королей, ни князей «у вас» не должно быть, но это относилось только к церкви, а как вообще устроен политически этот мир, оно не интересовалось. Апостол Павел говорит, что всякая власть от бога; он не хотел сказать этим, что хороша она, но ее бог посылает на испытание, вы должны терпеть, вы должны признавать власти предержащие и ни в коем случае не бунтовать. Бог знает их, этих царей неправды, и он вызовет их в свое время из гроба, когда настанет время суда, и воздаст им, но это сделает сам бог, а люди должны только терпеть и ждать, когда придет время воздания, когда бог придет судить неправедных, которым все зачтется, все запишется, что сделали они на этом свете.

Итак, мы видим, что это был социализм не творческий. Он не говорил о том, что нужно собрать все орудия производства, всю землю и отдать их трудящимся; он не говорил о том, что все богатства нужно сделать достоянием труда, который до сих пор только эксплуатировался; он не говорил о том, что всю землю со всеми ее богатствами нужно отнять у тех, которые не по праву владеют ею» передать в пользование тех, кто трудится, чтоб человек трудом своим оплодотворял землю и братски пользовался плодами трудов своих. Этого в христианстве нет, как нет веры п демократию, которой рекомендуется верить не в свои силы, а в небо, нет веры в народ и его труд, а есть вера в чудо. Об этом говорит рассказ о насыщении 5000 человек немногими хлебами. Основная мысль тут заключается в том, что если будет между людьми вера в любовь, то Христос поможет им как–нибудь прожить в этом мире, как–нибудь претерпеть это земное существование. Ведь все эти земные блага неважны, важно только одно — дождаться пришествия Христа, а там — там будет все, что только сердцу угодно, там будет чудная жизнь. Небо пошлет избавление, небо пошлет революцию, появится Христос, но не в таком виде, как приходил он в первый раз, он появится не кротким и терпеливым, а сильным и грозным, — это будет такая революция, какой никто себе и представить не может, перед которой совершенно бледным кажется даже наш большевистский переворот. Тогда солнце остановится, тогда все перевернется, все зажжется и запылает, реки и моря разольются, горы встанут и лягут, брат на брата восстанет, страшная гражданская война разразится, губительная и беспощадная, которую в конце концов прекратит вмешательство ангелов. Но все это сделается по слову божьему. Христиане не должны принимать в этом никакого участия, они не должны играть никакой активной роли, они должны только молиться. Претерпевший до конца спасен будет. Терпение, терпение и терпение — вот в чем заключается самая сущность учения.

В демократичности, социалистичности и революционности христианства мы видим пассивное начало, — нужно ждать, ждать и ждать, пока не взойдет солнце правды. Этим оно и отличается от нынешних социалистических революционных учений, которые требуют от пролетариата и крестьянства не пассивного подчинения, а активности, которые имеют перед собой задачу устройства людей тут, на земле, немедленно, которые требуют от демократии, чтобы она проявила себя активно. Научный социализм говорит человеку труда: соединяйся со своими братьями, организуйся, отнимай орудия производства у тех, которые пользовались ими для своего собственного блага, и обращай все эти мощные, могучие орудия, которые созданы капиталом, на благо всех.

Само собой разумеется, что раз этот социализм нужно устроить тут, на земле, раз есть сознательные трудовые массы, раз люди верят в себя, то могут совершить революцию сами, не ожидая, когда ее совершит несуществующий бог. И странно было бы слышать в 1918 году что революция придет со • вторым пришествием Христа, что одна только надежда на это второе пришествие. Никто не утверждает теперь, что лучше подождать до второго пришествия, — такие речи принимаются теперь как насмешка. Когда кто–нибудь говорит теперь: это–де будет после второго пришествия, то это понимается совершенно в таком же смысле, как фраза — после дождичка в четверг.

Тогда же, в те далекие времена, в I веке, такое ожидание было совершенно естественно, но ждали этого пришествия изо дня в день, каждую ночь вставали и смотрели, не начало ли уже гореть небо со всех сторон, но появился ли уже Христос. Там была полная пассивность и пера в мощь другой силы, силы бога, — теперь мы активно хотим сами завоевать свое счастье здесь, на земле.

ЛЕКЦИЯ ПЯТАЯ

[92] Второе послание фессалоникийцам (3, 10); «Ибо когда мы были у вас, то завещевали вам сие: если кто не хочет трудиться, тот и не ешь».

[93] Павликианами Луначарский называет последователей Павла из ранних христиан. Этим именем называлась и секта, возникшая в VII в. в Армении.

[94] Лука (18, 25): «Ибо удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в царствие божие».

[95] Матфей (19, 21); аналогично: Лука (18, 22) и др.

[96] Дьякон (греч. diakonos) — служебная должность при епископе во II — III вв., ведал хозяйственными делами христианской общины. Впоследствии — низшая степень священства; помощник священника, участвующий в церковной службе.

[97] См.: Матфей (25, 30).

[98] Послание к римлянам (12, 30); «Итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его; ибо, делая сие, ты собираешь ему на голову горящие уголья».