Похоть: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

5

Из супермаркета выныривают товары, и люди вылавливают их. По субботам мужчина помогает женщине уловить товар в сети; и рыбаки затягивают песню. Этот простой способ мужчина уже изучил. Он молча обретается среди женщин, подсчитывающих мелочь в кошельке и борющихся с голодом. Каким образом два человека могут добиться подобного единства, если мы не можем даже взяться за руки, чтобы замкнуть людскую цепь на демонстрации за мир во всем мире? Женщину сопровождают, за ней несут пакеты и сумки, не топая от гнева ногами и не гнусавя гнусности. На людях директор выпячивает грудь, он теснит их в сторону и смотрит, что покупает жена, хотя это — задача хозяйки дома. Он, словно Бог, движется, возвышаясь над своими творениями, которые подобны малым детям, не способным устоять перед искушениями, безбрежными как море. Он заглядывает и в другие корзинки с товарами, в чужие декольте, из которых громко кашляют тяжелые простудные заболевания и в которых настойчивые желания укрыты шейными платками. В домах холодно и сыро, жилища стоят прямо на берегу ручья. Когда он смотрит на свою жену, рука которой трогает упакованные в прозрачную пленку мертвые тушки в морозильной камере, смотрит на ее непышную плоть, на красивую одежду, то на него нападает чудовищное нетерпение, желание немедля обрушиться на женщину всем весом собственной плоти, чтобы узреть, как его отросток воссияет от легкого прикосновения ее пальцев. Ему хочется видеть, как его славный зверек просыпается под покрытыми бледным лаком коготками, чтобы вновь уложить его на покой в ее теле. Пусть уж она в своей шелковой ночной сорочке как следует постарается! Не всегда ведь ему проделывать всю работу, выпрастывая сверху ее груди и укладывая их на свои ладони. Пусть хотя бы разок она сама подаст себя к столу, предложит самым угодливым образом, чтобы ему не пришлось прежде целых полчаса собирать плоды с ее куста. Все напрасно. У кассы он держится немного позади, разглядывая сзади зияющую пустоту своей собственности, а перед ней на ленте заискивающе пляшут товары. Вокруг него пританцовывают несколько служащих супермаркета, у которых он забрал детей, одних на фабрику, другие были вынуждены уехать или же предаются пьянству. Этому господину все по плечу!

Мешки с покупками, соответствующие их желаниям, шуршат в прихожей, сопровождаемые пинками директора. Иногда в припадке ярости он вдруг топчет продукты ногами, так что брызги летят до потолка. Потом он швыряет жену прямо на разбросанные продукты, дополняя живописную картину женщиной, которой позволено дышать его воздухом и лизать ему пенис и задницу. Привычным движением он быстро вылавливает ее уже увядающие груди из платья и, перехватив их у самого основания, превращает в надутые шары. Он хватает женщину за воротник платья и склоняется над ней, словно хочет запихнуть ее в мешок. Мебель пролетает мимо, как во время молниеносного визита гостей. И вот одежда разбросана, где попало, и оба они увязли друг в друге сильнее, чем их привязанность друг к другу. На этом выгоне они пасутся уже много лет. Крупно вздрагивая, директор извлекает свое орудие, и штука эта у него вовсе не бумажная. Тут у нас тяжелый товар, особо востребованный в нелегкие времена. Люди любят показывать друг другу самые потаенные вещи, чтобы продемонстрировать, что им нечего скрывать, ибо то, что они говорят своим неисчерпаемо струящимся партнерам — правда. Они высылают вперед свои члены, единственных посланцев, которые всегда возвращаются назад.

О деньгах такого не скажешь, хотя деньги мы любим больше, чем рога и копыта любимых, которые гложут собаки. Любовный продукт, сопровождаемый конвульсиями и стонами, выплескивается наружу, маленькие мельнички тела скрипят жерновами, и скромное достоинство, отягощенное лишь чувством счастья, производимым одиноко лопочущим телевизором, льется наружу, водосток изливается в одинокий пруд сновидения, в котором разливаются грезы о больших покупках и о дорогих продуктах. И человек расцветает на берегу.

Женщина лежит на полу, распахнутая настежь, открытая всему миру, покрытая скользкими раздавленными продуктами, и ее приводят в состояние неистовства, доводят до аффекта самым эффективным способом. Распоряжается ею только муж, распоряжается ею только он один. И вот он уже вываливается из себя наружу, прямо в пустоту меблированной комнаты. Его более или менее устраивает только собственное тело, и, если он того пожелает, он может дать ему разгуляться в спортивном азарте, чтобы услышать его звуки и отзвуки. Женщина раскидывает ноги как лягушка, чтобы муж мог заглянуть в нее еще глубже, вплоть до потаенных глубин окружного уголовного суда, заглянуть и все в ней расследовать. Он обмазал ее сверху донизу, и она встает, сбрасывая с себя последние оболочки, отправляется за губкой, чтобы очистить мужа, непримиримого врага ее плоти, очистить от себя и от слизи, причиной которой явилась она сама. Указательный палец правой руки он засовывает ей в задницу, и она опускается перед ним на колени, болтая грудями, и трет что есть мочи, — волосы в глазах и во рту, пот на лбу, слюна в шейной ямочке, — трет бледного кита-убийцу, трет до тех пор, пока не проливается дружелюбный свет, не наступает ночь и это животное снова не начинает хлестать ее своим хвостом.

По дороге из супермаркета они обычно отмалчиваются. Некоторые из местных обгоняют их, демонстрируя лошадиные силы своих авто, и таких директор навсегда записывает в анналы. Вдоль дороги стоят молочные бидоны, овеваемые пустынным дыханием атома. Сельскохозяйственные кооперативы, подхлестываемые конкуренцией, снуют туда-сюда, чтобы не видеть мелких крестьян, дающих очень мало молока, — их даже нельзя обескровить полностью. Женщина укрыта туманом своего молчания. Иногда она вдруг, чтобы позлить мужа, начинает безудержно смеяться над его педантичными патриархальными взглядами, которыми затуманен его мозг, когда он следит за пальцами кассирши. Как и многим женам безработных мужей, кассирше ни за что нельзя ошибиться. Директор исподтишка подкрадывается к ней, и она еще раз набирает на кассовом аппарате все цифры, чтобы не дай бог не приписать лишнего, все происходит почти так же, как на его фабрике, только здесь люди размером поменьше и носят они женское платье, из которого выглядывают, поскольку одежда, в которую окутывает их семья, слишком для них узка. Они складывают крылья, и из их тел появляются дети, в едва открывшиеся глаза которых отцы мечут молнии. Дикие толпы покупательниц в приобретательском азарте протискиваются мимо тех, кто зачарованно замер перед товарами, проносятся мимо, чтобы вскорости вновь исчезнуть в своих могилах. Их головы, словно скалы, торчат в отделах дешевых распродаж. Подарки им не полагаются, как раз наоборот, их доходы, получаемые на бумажной фабрике, становятся меньше. Они с ужасом застывают перед своим начальником, встретить которого здесь никак не ожидали. О котором и думать не думали. Как часто мы открываем двери людям, которых мы совсем не ждали и которых нам приходится кормить. Соленые палочки и рыбки из теста, а также картофельные чипсы — это все, чем мы можем от них отделаться.

Ущелья магазинных полок тянутся к далекому горизонту. Толпа рассыпается, последние желания покупателей, словно лямки пропитанных потом маек, сползают с плеч, утомленных утренними заботами. Сестры, матери, дочери. А святое директорское семейство снова, в вечном повторении, отправляется в исправительную колонию своего пола, где можно молить о спасении сколько угодно. В их клетку и на их протянутые руки из клапанов и отверстий выливается лишь отвратительное, еле теплое варево. Наш пол, равно как и вся природа, существует не без стремления наслаждаться своим маленьким кругом поклонников. Наш пол дружелюбно окружают шикарные изделия текстильной и косметической промышленности. Да, и еще, половая принадлежность, возможно, и есть сама природа человека, я имею в виду, что природа человека заключается в том, чтобы гнаться за полом, пока он, человек, увиденный в целом и в его пределах, не приобретет такую же важность, как и его пол. Вы убедитесь в этом, припомнив: человек есть то, что он ест. Пока, наконец, работа не превратит его в кучу грязного тряпья, в растаявшего снеговика. Пока, наконец, у него, располосованного до крови своим происхождением, не останется даже последней норы, в которую он мог бы заползти. Да, таковы люди, пока их, наконец, не допросят и не раскроют им правду о самих себе… Послушайте меня: эти недостойные люди значимы и гостеприимны один-единственный день в жизни — на своем бракосочетании. Однако уже год спустя они напрочь прикованы к своему жилью и к своим автомашинам. Их берут в заложники, если они не в состоянии больше оплачивать проценты по кредиту. Они приобретают в рассрочку даже кровати, в которых кувыркаются! Они улыбаются лицам чужаков, ведущих их к кормушкам, чтобы под их дыханием во сне колебалась пара соломинок, прежде чем им отправиться дальше. Мы же каждый день встаем в самое невозможное время. Мы чужие здесь, и мы — далеко, мы смотрим на нашу узкую улочку, где наших милых вожделеет и использует кто-то другой. Говорят, в женщинах всегда должен пылать огонь. Однако это всего лишь остывшее пепелище, на которое уже с утра падает послеполуденная тень, когда они ползут прямо в чрево фабрики из распахнутого зева своих кроватей, где им пришлось баюкать раскричавшегося ребенка. Ступайте же домой, если вы устали! Вам никто не завидует, и ваша красота давно уже никого не обезоруживает. Наоборот, ОН удаляется от вас легким шагом, заводит свой автомобиль и направляется в ту сторону, где еще лежит роса, в первых лучах солнца вспыхивающая ярким блеском, — не то что ваши тусклые волосы.

Фабрика. Как же обращается она со своим необученным материалом, вливающимся в нее из неисчерпаемых труб? Как она заглушает любые стереоустановки несмолкаемым шумом! Дом этого человека, то есть дом директора на его участке, где решается участь семейной пары, дом этот дает нам возможность освежиться, если мы обслуживаем автомат по разливу кока-колы! Огромная палатка из света и живых существ, в которой производят бумагу. Конкуренция жестко давит на всех, кто занят на фабрике, и обстругивает их до самых тонких досок. Концерн, владеющий фабрикой, находится в соседней федеральной земле, он более мощный и расположен на более полнокровной транспортной артерии, в которую фабричный люд может истечь кровью и излить свои соки. Древесину измельчают до неузнаваемости и отправляют на целлюлозную фабрику, а потом целлюлозу отправляют на бумажную фабрику, где все то, что было измельчено до неузнаваемости, проходит обработку, — по крайней мере, так мне говорили, и я довольна тем, что я, свободный человек, в полуденный зной могу отправить свое эхо в притихший лес. Целая армия безответственных, как я, людей, читающих в уборной газеты, помогают лишить лес деревьев, чтобы присесть потом в другом месте и развернуть еду, упакованную в бумагу. А потом люди пьют по ночам и пребывают в тревоге. Подъемлет крылья раздор, и толпа, раздувшаяся и ослепленная, низвергается в ночные стремнины.

Фабрика пристроилась к лесу, однако ей давно нужна другая местность, чтобы снизить себестоимость продукции. Плакаты с райскими призывами на выезде из городов завлекают людей, и они на всех парах движутся к фабрике по своим игрушечным железным дорогам. Переводят стрелки, и господин директор тоже пребывает в руце Божией, поглощая государственные дотации. Неисповедима политика владельцев, имена которых неизвестны никому. В пять утра люди, преодолевшие на пути к фабрике сотню километров, задремывают у светофора и на последнем перекрестке становятся жертвой благословенного красного света, который играет с ними в жестокую игру, ведь они позабыли снять ногу с педали газа, вообразив во сне, что еще танцуют на субботней вечеринке. Им больше никогда не увидеть изысканных движений на телеэкране, перед которым они, посапывая и похрапывая, годами получают свою жвачку.

Потому-то они и заставляют всех своих женщин громко звучать, чтобы по крайней мере до следующего дня зарплаты не слышать судебных фанфар. Слухи и судебные процессы в этом местечке никогда не прекращаются, и те, кого банк бросил на произвол судьбы, щебечут в бороздах и съедают последнюю крошку, а за спиной у них стоит женщина, которой нужны деньги на хозяйство, на новые учебники и на тетрадки для детей. Все они зависят от директора, от большого ребенка с добродушным нравом, который, впрочем, может с треском перемениться, как резко меняет свое положение парус, и тогда мы все оказываемся в одной лодке и быстро перелетаем через высокий и крутой борт, вываливаемся с той стороны, к которой мы в последнюю секунду прижались, потому что не умеем иначе распорядиться нашим тысячеголосым пением сирен. И в гневе нашем не избежать нам забвения, и растет в нас нарыв, и мы растем и плодимся как сорная трава.

6

Женщина, в смятении не способная найти запасной выход из своих воспоминаний, бредет вдоль забора рядом со старым сараем местной добровольной пожарной команды. Женщина сегодня без поводка. Недомытая посуда выброшена из головы. Она больше не слышит привычного позвякивания колокольчиков на своей сбруе. Она, словно языки пламени, безмолвно облизывает саму себя. Женщина покидает оживленное общество своего запатентованного и надежного мужа, с которым можно хоть лошадей красть, и он по-прежнему растет, бездумно топча языки пламени, выбивающиеся из его гениталий. Позади себя она оставляет и общество своего ребенка, запатентованного учителем музыки, оставляет общество, где оба они могут звучать и рыдать во всю мощь. Впереди один лишь холодный порывистый ветер с гор; местность вокруг испещрена узкими тропками, ведущими в лес. Опускаются сумерки. Домохозяйки, запертые в своих клетках, истекают кровью, сочащейся из мозга и из прекрасного пола, к которому они принадлежат. Им приходится ухаживать за тем, что они возделали, поддерживать жизнь своими руками, которым и так уж нелегко от избыточных несбывшихся надежд.

Женщина движется в сторону ледяного канала, прорезающего долину. Она плетется по замерзшим колдобинам. То там, то здесь в открытых дверях хлевов она видит животных, потом — снова ничего примечательного. Она видит животных с хвоста, видит их пульсирующие кратеры. Крестьянин вовсе не спешит счистить остатки дерьма с задних ног животных. В огромных хлевах и конюшнях в более зажиточной местности коровы подвергаются наказанию за несвоевременные испражнения, получая удар электрического тока через специальный ошейник, так называемый «коровий тренер». Рядом с хижинами жалкие поленницы дров, льнущие к стенам. Самое малое, что можно сказать о человеке и о его скотине: и тех, и других укрывает мягкий снег. По-прежнему тянутся к свету редкие кустики растений, торчит жесткая трава. Обледенелые ветки плещутся в воде. Прибиться к берегу именно тут, где обрывается даже эхо, к берегу, раздавленному льдом! В природе нас привлекает величие, что-то меньшее, чем она, не возбудило бы нашего интереса и не подстегнуло бы тягу к самолюбованию настолько, что мы купили бы себе платье в народном стиле или охотничий костюм. Как автомашины к дальним краям, так и мы, словно созвездия, приближаемся к бескрайности этого ландшафта. Мы просто не в состоянии остаться дома. Трактир стелется перед нами, чтобы шаги наши обрели в нем опору и чтобы природа знала свои пределы: здесь загон для робких косуль, а там — учебная лесная тропа. И вот вокруг снова знакомые места. Скалы не сбрасывают нас в самый низ, кипя гневом, наоборот, мы смотрим на берег, засыпанный пустыми молочными бутылками и жестяными банками, и познаем пределы, которые кладет природа нашему потребительскому отношению. По весне все всплывет на поверхность. Солнце бледным пятном глядит с небосвода, а на земле сохранилось лишь малое количество видов. Воздух очень сухой. Женщина идет — дыхание застывает у нее на губах, и она прикрывает рот воротником розового нейлонового халата. В принципе, жизнь открыта для любого и каждого.

Ветер выдавливает из нее возглас. Непроизвольный, не очень дикий крик рвется из легких. Немой звук, столь же беспомощный, как инструмент ее ребенка, из которого выпиливают звуки, — впрочем, ребенок навострился уже как следует. Она не может постоять за ребенка перед отцом, ведь, в конце концов, именно отец заказывает для сына всякие удовольствия, к примеру, музыку и туристические поездки. Все это теперь осталось позади. Ее сын, должно быть, рвется навстречу далям, навстречу сумеркам, словно упавший на спину пластмассовый майский жук в пластмассовой тарелке своих санок, в которой его подают к столу с пылу и с жару. Скоро все соберутся дома и примутся за еду, еще ощущая под сердцем страхи дня, которые они сами с истошным криком выродили прямо на дощатый настил. В конце концов, остатки последа еще липнут у ребенка за ушами! Последнее дерьмо. За то, что появляются дети, а потом они куда-то уходят, как неостановимое время, несут ответственность женщины, которые набивают едой желудки своим маленьким подобиям или подобиям их отцов и показывают им, откуда можно выбраться наружу. И отец своим рогом гонит сыновей прочь, на горнолыжную трассу, где он может стать Господином тому, кто лишен руля и ветрил.

Женщина бессмысленно ударяет кулаком по перилам. Последняя халупа осталась далеко за спиной. Детский гам явно свидетельствовал о том, как прекрасно можно жить, если привыкнуть к данным условиям. Женщине всегда приходится идти иными путями, широко раскрыв глаза. Ее всегда что-то выдавливало наружу из тюбика жилища. Она уже не впервые уходит из дома, а несколько раз ее, совершенно потерявшую голову, доставляли в полицейский участок. Там ее заботливо поддерживали руки полицейских чинов; с бедным людом, засидевшимся в кабаке, в участке разговаривают по-другому. Сейчас Герти тихо ступает в окружении стихий, которые скоро раскинутся под звездами. Ребенок, что останется после нее, въезжает на чужую лыжню, громко вопя и ощущая встречный ветер, который он сам и создает. Те, кто поосторожней, стараются не пересекать его лыжню, однако мать, увлеченная его волей, ездит на машине из одной долины в другую, чтобы что-нибудь ему купить. Сейчас она словно во сне. Она исчезла. Деревенские жители поглаживают ее изображение за стеклами и стараются попасться ей на глаза, чтобы она обронила доброе слово в отверстие их копилки. Она проводит с детьми музыкально-ритмические занятия по методике Карла Орффа, от которых малышня, тяжело дыша, частенько пытается отлынивать. Эти курсы обеспечивают отцам место на фабрике. Детей оставляют в залог. Они шумят и гремят своими трещотками, блок-флейтами, погремушками, а все почему? Потому что их, словно козленка-приманку в пещере, привязала к колышку рука доброго папы с его фабрикой (с уютным приютиком). Иногда к ним заглядывает директор и берет маленьких девочек на колени, играет с ними, поправляет им юбочки и кукольные платьица, словно чехлы на чайнике, еще не отваживаясь побродить в их водных глубинах. Но все вершится по мановению его руки, дети бряцают на своих музыкальных инструментах, а из-под них, там, где открываются тела, медленно, словно во сне, выступает на опушку страшный палец. Лишь часом позже дети возвращаются под надежную защиту своих матерей. Пустите детей приходить ко мне, чтобы семья могла наслаждаться ужином в приподнятом настроении на залитой солнцем дорожке и под пластинку с хорошей классикой. И как только дети заполняют комнату, учительница получает отсрочку. Она сидит себе тихонько в своем купе, за окнами которого начальник станции шевелит губами, пока не отъедет поезд.

Директор одобряет все, что делает его жена, а она терпит его прихотливый мясистый отросток. Удивительно, насколько регулярно его культиватор ныряет в ее тихую борозду, которой он себя вверяет, и как без устали его груз шлепается на палубу ее посудины. Иногда из ее рукавов пугливо вырастает игра на пианино, но снова быстро отцветает. Дети ничего не понимают, они чувствуют только, что их гладят по животу и по внутренней стороне бедра. Эти немузыкальные создания не учили иностранных языков. Они со скукой глядят за окно, где могли бы без всяких помех укрыться от забот. Директор появляется, только что расставшись со своим божественным хором, в котором мучаются их отцы, и этот бог-громовержец держит кончиками пальцев ягодки-землянички, которые выросли у них еще в холодных, жестких колыбелях.

Мужчину раздражает до белого каления, бесит так, что он готов давить пальцами мух, то крохотное преимущество, которое есть даже у детей и которое он, чтобы шарить по нему, двумя пальцами вытягивает из плоти своей жены. Ему мало того, что женщина просто здесь. Ему нужно растянуться в ней, задрать ноги, кувыркаться, чувствовать себя как дома. Ему хочется спрятаться в ней и малость передохнуть. Иногда, еще подрагивая от гудения своего тяжелого инструмента, он почти смущенно извиняется перед этим нежным зверем, на которого он не может поставить свое клеймо, хотя уже проглотил и успел снова выплюнуть каждый миллиметр ее кожи. Так вот далеко заходишь, если стыдишься своих солидных семейных продуктов.

Случается так, что кое-кто вместе со своими маленькими спутниками едет из деревни в деревню, хотя на дворе уже почти ночь, и стереофонические динамики давят музыкой на головы. Водитель, гость своей машины, притормаживает рядом с женщиной. Из-под колес летят брызги. Грубый щебень на лесной дороге. Большинству мужчин биография их автомобилей известна лучше, чем автобиография их жен. Что, у вас все наоборот? Вы знаете себя так же хорошо, как ту несложную личность, которая ежедневно обновляет вас сверху донизу? И, словно живодер, прибирает за вами использованную резинку? Что ж, тогда можете полагать себя счастливым!

Прошу всех, кто намерен провести ночь за бутылкой, встать и перейти на другую сторону! Остаток повествования предназначен тем, кто даже саму ночь захочет выпить до донышка, до последней капли сочувствия к другому человеку. Ночь, которая только что доросла до того, чтобы вместить в себя все бутылки: молодежь, которая высвобождается из пеленок глянцевых журналов и громко кричит. Теперь эта молодежь может, наконец, разбить стеклянный сосуд, из которого сочится шнапс и в котором она выросла, словно груша в спирту; тыльную сторону ладони пометят на входе на дискотеку, а лица — стальными перилами моста. Таков путь мира. Он движется прямо в нас. Безработная молодежь избегает пути к свободе. Она робко мучает мелкую тварь, с которой в состоянии справиться в тихих закоулках. Ее не принимают ни в ремонтные мастерские, ни в сияющие парикмахерские салоны окружного города. И бумажная фабрика прикидывается, что спит, чтобы сэкономить на социальных выплатах (с ними наплачешься), когда деревенские парни, смиренно сложив крылышки и втянув головы, стучатся в ее ворота, потому что и они, как многие другие, хотели бы перемешивать бумажную массу в огромном котле. Вместо этого им приходится заглядывать в стакан. Свою лучшую одежду они носят и в будний день. У кого есть дома маленькое хозяйство, тот первый вылетает с фабрики и устраивает дома жене большую стирку. Кажется, что он может питаться самим собой и пожинать божественный урожай. Тот, кто частным образом занят убоем животных, не может посвятить фабрике всю душу, растолковывает начальник отдела кадров. Или одно, или другое. Дети болеют. Отцы вешаются. Никакие деньги их не оправдают.

Автомобилист, уютно устроившийся в своей гостеприимной машине, проезжает рядом с этой женщиной по промерзшей земле. Хотя он и очень молод, он уже закончил курсы справедливости и школу ловкости. У него даже есть родители, о которых ему не нужно заботиться на твердом и сухом пути, по которому предстоит пройти старшему служащему, чтобы добраться до предназначенного для него места на предвыборном плакате Австрийской народной партии. Путь этот так же далек, как далек наш путь от двери до батареи отопления и до газеты, которые делают жизнь в этом государстве столь уютной для всех граждан со средним уровнем доходов. Родители его без особых хлопот купили в этой местности дачный дом, взяв строительную ссуду. В доме отдыхают, занимаются спортом и отдыхают до и после занятий спортом. Молодой человек, напротив, является членом избранного студенческого сообщества, в котором дворянство оттаивает бюргерам глаза и снова их замазывает. О том, чего этот парень сделать не в состоянии, не стоит упоминать в федеральном журнале венской молодежи. Связи его не говорят убедительно сами за себя, но тише едешь — и дело мастера боится. Малые мира сего бессердечно бросаются друг на друга, а вот великие дают своим факелам светить, по рукам и по головам других они поднимаются наверх, отбрасывая большие тени, подтверждающие их приход. А потом они расслабляют свои кишки, и крылья их колеблются на ветру, который они сами из себя производят. Никто не видит, как они приближаются, но неожиданно они уже сидят в правительстве и в парламенте. Ведь и сельскохозяйственные продукты мирно стоят на полках, прежде чем, попав в желудок, начинают вырабатывать яд.

Женщина вынуждена остановиться. Снег падал день и ночь. Горный воздух причиняет боль. Лучи, пробивавшиеся сквозь деревья, исчезли. Молодой человек тормозит так резко, что несколько книг, которые давно на него косились, валятся прямо на него. Они летят ему под ноги. Женщина боковым зрением видит за стеклом автомобиля голову, которая вчера явно набралась доверху, как все люди здесь, лишенные надежды, у которых почва парит под ногами. Они уже виделись где-то, но не сохранили об этом воспоминаний. Студент называет то одно, то другое дорогое имечко, которое должно быть ей известно. Вершины вокруг блестят под снежным покровом, протянувшимся до самых глубин, в которых в человеческой мастерской куется желание приобрести новый горнолыжный инвентарь.

Директор ждет в своем кабинете — неприступный, словно непомерный налог, и не приглашает нас войти, когда мы стучимся в дверь. Деревенские парни приходят к нему, отутюженные своими отцами и обжеванные домашним скотом, — они отваживаются шагнуть в социальный слой работников промышленности с самой низкой заработной платой. Очень скоро они узнают о существовании женщин и приветствуют их громким лаем, женщин, которые красят ногти красным лаком в машине перед красным светофором. Они — наши маленькие гости за накрытым столом, их пригласили, чтобы они своевременно заметили, как нежелательно их вторжение в социальное обустройство. Со своего места им даже толком не рассмотреть стола, щедро накрытого социальными нагрузками, они сидят, натянув на себя короткие кожаные штаны, и зычно кричат, обнаружив за столом своего депутата, который собирается выпить свежий концентрат их жизненного сока прямо из банки. Сыны земли, для любви сотворенные и для страданий. Однако годом позже они уже восторгаются только одним — сумасшедшей ездой на мопеде или на подержанном «фольксвагене», так что волосы хлещут по голове. И река по соседству, бодро текущая мимо, впускает их, наконец, в свои объятия, не задавая лишних вопросов.

Женщина так устала, что готова рухнуть всей своей еще вполне сносной фигурой, которую муж прячет от чужих глаз. На ней остановились глаза мира, пусть она и сделала только один шаг. Она погребена среди своих владений, которые высоко вздымаются от одного горизонта до другого и пенятся от специальных добавок. Потом появляются усердные деревенские жители со своими отважными собаками и под нескончаемые разговоры о ее трудах и намерениях откапывают ее из-под лавины. Никто из них не знает, как она выглядит, но то, что она на себе носит, звучит как хвалебная песнь, которую выслушивает община по воскресеньям в церкви! Тысяча маленьких голосов и языков пламени, с трепетом тянущихся к небу из сумрачной мастерской, в которой газеты препарируют людей и лепят из их глины горшки. Директор заботится о полной корзине с покупками, и он полновесный хозяин в доме. Женщины в деревне служат лишь гарниром к мужскому мясу. Нет-нет, я вам не завидую. А мужчины, словно гнилая солома, падают на компьютерные распечатки, где расписана их судьба вместе со сверхурочными, на которые она обречена, чтобы радостно прикоснуться к лучшим струнам жизни. Времени пошутить и поиграть после работы с детьми у них не бывает. Газеты вертятся, как флюгер на ветру, а служащие бумажной фабрики в хоровой песне дают волю своим чувствам. В школе они еще были ничего себе, хотя я точно не знаю. Им приходится все это забыть, когда они становятся учениками на производстве и в торговле или становятся черными дырами в плотной ткани спортивных соревнований. Для них устраиваются всемирные игры молодежи, но когда они об этом узнают, уже слишком поздно, и они по-прежнему скатываются вниз по мягкому склону перед своим домом, который ведет их не иначе как к обледенелой дороге в ближайшую табачно-газетную лавку, в которой они узнают, кто победил на сей раз. Все это они видят по телевизору. Они тоже хотят, чтобы их приготовили так же изысканно. Спорт для них — святая святых, священная вещь, до которой они могут дотянуться со связанными руками. Спорт похож на вагон-ресторан в поезде, ведь без него можно обойтись, но он соединяет бесполезное с неприятным. И по нему можно куда-нибудь пройти.

Жене директора следует покинуть темноту и сесть в машину, чтобы не простудиться. Ей не стоит сопротивляться, но не стоит и обособляться, как это любят делать женщины, когда они сначала ставят перед своей семьей еду на стол, а потом отравляют ее жалобами. Мужчина целый день живет, видя перед собой ее прекрасный образ, а она вечером нудит и ноет. Из своих лож перед телевизором, на бруствере которых цветы и листья образуют колючее заграждение, они рассматривают тугие луки, натягиваемые другими, и бессильно ослабляют свое собственное желание. Женщины надевают праздничную одежду, готовят еду на три дня, уходят из дома и бросаются в реку или в водохранилище, ведь известно: как постелешь, так и поспишь.

Студент замечает, что у женщины на ногах — домашние туфли. Помогать людям — его профессия. Женщина стоит на снегу в обуви с тонкой, как бумага, подошвой, она из тех подкаблучниц, что проводят свою жизнь, поедая объедки пищи, отвергнутой их семьями. Она отпивает глоток из плоской бутылки, которую он прикладывает к ее губам. И она, и деревенские женщины, и все мы стоим, обратив лица, с которых течет пот, в сторону кухонной плиты, и отсчитываем количество столовых ложек, которыми сами себя раздаем. Женщина о чем-то шепчет молодому человеку, она попала по адресу, ведь и с ним уже бывало, что он в пьяном виде выпадал из-за дружеского стола на юридической попойке. Он пристально смотрит ей в глаза. Еще не успели всколыхнуться чувства, как она роняет сонную голову ему на плечо. Колеса машины, трогающейся с места, скрежещут. Зверь поднимается с лежки, он почуял добычу, и молодой человек в поисках мелкой монеты готов пошарить в обвислой оболочке этой женщины. Его ждет что-то иное, что-то новое, неприличное, неожиданное, и на это событие можно будет накинуть пошлое пальтецо приятельской беседы. Друзья-товарищи давно уже приволокли свою первую добычу и набросили на плечи шкуры, когда-то вычищенные заботливыми матерями. Настал момент бросить на растерзание собственным желаниям, нетерпеливо прыгающим на цепи, нечто вполне питательное, кусок плоти, вырезанный из другого человека. Пора стать большим и сильным и быть в центре, чтобы крупные рыбы в океане деловой жизни кружились вокруг тебя. Да, природа относится к этому всерьез, и мы радостно налагаем на нее путы, чтобы добиться от нее чего-нибудь против ее воли. Понапрасну буйствуют стихии, мы уже сели в автомобиль!

7

Куда ни кинь взор, всюду подавленные люди, словно потоки воды, падают вниз по ступеням и разукрашенным крылечкам в неизвестность и в бездну безразличия своих повелителей. Облаченные в робкие шкуры, они не выбираются за пределы установленной цели. Утром радио кричит во всю глотку, что пора просыпаться. И сразу же из-под них уходит теплая почва любви, пропитанные ее потом простыни. И вот они крутятся вокруг своих женщин, жамкают их и пачкают тщательно ухоженное добро. Время мягко проплывает мимо. Люди должны оправдать свое существование, прежде чем дотянут до пенсии. Прежде чем их полностью оплатят и им будет выплачено за все то, что они, закрыв глаза, всю жизнь считали своим по праву. Считали только потому, что им, гостям, позволено было оставаться внутри, в то время как их жены постоянно ими пользовались и тем самым сохранили им жизнь. Только женщины бывают по-настоящему дома. Мужчины продираются в ночи сквозь кустарник и выпрыгивают на танцплощадку. Бумажная фабрика снова выплевывает людей, после того как многие годы они приносили пользу. Но сначала они идут на верхний этаж и забирают свои трудовые книжки.

Госпожа директорша, тихая блондинка, живет среди них. Она даже не в состоянии приготовить хорошее жаркое, как это делают наши, чтобы снова ощутить радость жизни. К ней подводят малышей, чтобы она научила их топать и хлопать. Пока не умолкнет эта питательная музыка, а над горами не разнесется вой фабричной сирены. Рано утром отцы сонно направляют свои журчащие патрубки в унитаз; фабричные ученики просыпаются более грубым образом, в них врывается музыка, едва их пронзил звоном будильник. Полуобнаженные тела вырастают перед зеркалами ванных комнат с новой кафельной плиткой, на шее сверкают цепочки, петушки громко покрикивают из ширинок, и теплая струйка течет куда надо. Утренняя туалетная картинка, возможно, похожа на ваше отражение. Обращайтесь же с нею так, как бы вы хотели, чтобы другие обращались с вами!

Перед женой директора припарковался автомобиль. Зверь выглядывает из самого себя и прыжками направляется в лес, где он обретает тишину и покой. Правда, летом там, в лесу, покачиваются тяжело нагруженные поплавки жизни, которые люди оставляют на природе, чтобы облегчиться. В машине тепло, небо кажется намного ниже. Время клонится к закату, и возникает взаимная склонность. В лесу бродят косули, которым зимой приходится еще хуже, чем нам. Женщина плачется, уткнувшись в приборную панель как в жилетку, и роется в бардачке в поисках носовых платочков, чтобы утолить свою печаль. Машина трогается с места, сыплются беспощадные вопросы. Женщина распахивает дверцу медленно движущегося автомобиля и бросается в лес. Чувства переполняют ее, она должна выбить их из себя, как это делают наши влечения, если не запереть их как следует в подзорную трубу нашего тела. Так сказано в книгах, в которых задешево можно узнать о себе все, ведь ты сам себе дорог. Женщина машет руками в воздухе, словно вокруг нее кружатся мошки или какой-нибудь другой рой, падает, запнувшись за корень, расцарапывает себе лицо снежной коркой и исчезает в темном пятне леса. Нет, вон она, бежит там, впереди! Спотыкается об изогнутые черные ветки. И скоро она добровольно возвращается к своим веревкам и ошейникам, садится в машину, без всякого сопротивления позволяет приткнуть себя на сиденье. Она вырастает в себе самой и готова к своим услугам. Она слышит, как ее чувства приближаются, словно раскатистый гром, и мчатся сквозь полустанок ее тела, будто железнодорожный экспресс.

Движение воздуха, производимое начальником станции, который взмахивает своим тонким жезлом, почти сбивает ее с ног. Она прислушивается к себе. Она слушается только своих команд. Всем этим чувствительным существам шум силовых токов, наполняющий их, является как небесное провидение. Как чудесны люди, у которых достаточно времени, чтобы обзавестись летным удостоверением для своих чувств, порхающих туда и сюда без всякого автопилота, и полетать как следует в себе самом!