Похоть: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пока родители бросаются друг на друга, — отец, словно рвущиеся вверх языки пламени, мать, словно легкий налет, покрывающий стакан, — ребенок от скуки стучит крышкой почтового ящика. Школьный автобус иногда застревает в глубоких снегах нынешней зимы. Дети сидят в нем голодные, им хочется в домашний уют. Дети капитулируют перед лицом коварной природы (стоит только подивиться тому, что природа, жестоко нами истязаемая, все еще отваживается предъявлять нам претензии), детей устраивают на ночлег, и они листают комиксы про Микки Мауса или другие журнальчики, которые бы их отец не одобрил. Дети забираются в спальные мешки, им раздают сосиски и оставляют в покое. Даже машины при такой погоде порой ломаются. А нам, читающим, тепло, мы наверняка созрели для святой перемены участи, мы, наконец-то, готовы разочароваться в нашем партнере. С полнейшим удовольствием разочароваться! И в нас, как в покинутый дом, нагрянут с советами разного рода книги, написанные поднаторевшими в этом деле людьми, лишь бы нам не оставаться в звенящей тишине и одиночестве.

Отец набрасывается на материнскую копилку, где она хранит тайные припасы, хранит, чтобы он ничего не увидел. В любое время дня и ночи он — единственный, кто опускает монеты в ее отверстие. Он входит в раж. Плоть его столь тяжела, что с трудом поднимается. Жене придется нести ее на себе. Поутру, в полусне, он торкается в борозду, разделяющую ее ягодицы, она еще спит, сзади он нащупывает ее мягкий холмик, где ты, мой свет, душа уж пробудилась. Партия в теннис в его клубе, где все антисептично и гигиенично, может подождать. Сначала в женщину входят два пальца, словно послушные дети, потом в нее закладывают компактный взрывпакет. Компактный и мелодичный радиоприемник, который хранит наши желания в возвышенной памяти, устремляется в эфир вместе с музыкой. Будут исполнены все заявки, мы имеем на это полное право, дышите глубже! Нам точно известно все самое лучшее, самое лучшее стоит у нас дома на серванте. Мужчина берет в руку своего притихшего воробушка и ломится в распахнутые от изумления задние двери жены. Она издалека слышит, как к ней приближается его ходовая часть. Она выкинула из салона своей малолитражки все чувства, но ведь у нее есть еще и багажник! Туда вполне помещаются увесистые гениталии — запах нам не помеха. Простыням чистоту соблюсти не просто. Своим слюнявым спонсором муж обихаживает женщину словно слепую корову, тягая ее за вымя. Мы под крышей своего дома, и деревья давно сбросили листву с гор. Вечнозеленому мужчине с этой женщиной не нужно заботиться о безопасности, его уютно укрыли, и на небесах ни облачка. Мужское достоинство чувствует себя в нас, в женщинах, как дома. Вряд ли для него удастся отыскать лучшее местечко, чем наши половые губы, распахнутые, словно горные расщелины, и рассекаемые стремительным потоком. За это удовольствие женщине каждый месяц выплачивают жизнь наличными, бросают с грохотом на стол, чтобы хватило поддержать огонь в очаге. Завтра она снова распахнет перед ребенком двери, отправляя его из школы прямо в жизнь, муж оплатил и эту монотонную и заезженную мелодию, он обжаривает свою большую сосиску, обернутую в волосы и кожу, в ее раскаленной печи. Школьный автобус застрял надолго.

Женщина говорит, что ребенка тоже пора кормить. Муж ее не слышит, он бегло перелистывает свой карманный лексикон. Дом принадлежит ему, слово его звучит весомо и будет воспринято с радостью. Он растягивает ее половые губы, чтобы проверить, достаточно ли разборчиво он на них расписался. Он неистово ломится внутрь языком: в один прекрасный день он вернулся домой, как гром среди ясного неба, обучившись этому искусству где-то на стороне. Он радостен и светел как бог. Скоро он снова вернется в офис и станет подшучивать над секретаршей. Ему может приказывать только он сам! Он пробует все новые и новые позы, мощными толчками загоняя свою машину в стоячие воды жены, а затем как сумасшедший начинает грести веслами. Спасательный жилет ему не нужен, он никогда не станет натягивать кусок силикона на багровую головку, лишь бы сохранить здоровье. Жена его давно уже обладает здоровьем. Она корчится под ним, кричит, когда из его виноградины, удобно устроившейся внутри, вырывается наружу целая орда беспокойных семенных зернышек. Что случилось? Так громко может позвякивать холодными льдинками в бокале лишь тот, кому нечего заботиться о своем жизненном положении.

Мужчина, зажавший домашнюю скотинку в тисках бедер, чтобы кусать ее за щеки и щипать за грудь, составил для себя программу, чтобы свести все предприятие к его главной сути. Да, вы увидели все так, как есть! И увидите еще больше, когда утром распахнутся сонные ворота и согбенные спины блестящего стада (напоены все!), едва узревшего солнце, снова исчезнут в темноте, в которой шкуру судьбы развешивают на просушку. Да, иногда один из стада застревает в сочащейся оболочке. Кто нас помилует? Пусть лучше концерн доверху набьет сверхприбылями брюхо, чем эти лишние люди, верные разве что своим бедным именам, отложат хоть что-то на собственный домик с садиком. Вся выгода — иностранному мультимиллионеру, владельцу фабрики, чтобы он своим рыком разбудил нас, завернул в бумажку и съел. У ребенка в этой семье есть своя мастерская, в которой он трудится и где трудятся над ним. На Рождество он сыграл на скрипке соло, стоя перед яслями с младенцем Христом, сыграл трогательно, под стать себе. Снег в этом году выпал рано и пролежит долго, весьма сожалею.

Некоторое время спустя в дом приходит незваная и непреклонная соседка. Из нее дождем сыплются жалобы — обычная слабость женского пола, пробудившегося, наконец, и способного, шагая по ступеням, преодолеть свою ограниченность только вечными упреками и причитаниями. Соседка назойлива как насекомое. Она освещает людей на лугу своей лампой и светом собственных невзгод, поверяя печаль госпоже директорше. Она возносит хвалу сыну Бога, в этом краю сотворившего людей из праха, а их деревья обратившего в бумагу, воздает хвалу, чтобы завоевать его божеское расположение для дочери, заканчивающей коммерческое училище. Муж соседки больше не целится в нее из своего орудия, теперь его мишень — двадцатилетняя официантка из привокзального ресторана. У жены директора не находится для гостьи слов утешения, эти прохладительные напитки давно уже иссякли. Ее окружает невесомое богатство мебели и картин, которые обрели покой только тогда, когда стали ее собственностью.

Муж у нее большой и лакомый, настоящий семьянин, любит попеть и поиграть. Он заказывает жене по каталогу соблазнительное белье, чтобы тело ее ежедневно было при исполнении и имело уставной вид. Он выбирает самые дерзкие модели, чтобы она соответствовала образцам, запечатленным на фотографиях. Белье для жены — чистое расточительство. Она забывает его надеть и молчит. Никакие красные кружева не нарушают ее покой, но, если подумать хорошенько, именно это ему и нравится: чтобы люди, ему принадлежащие, совсем забывали о себе, когда он вьет для них любовную удавку. Люди эти проходят спокойно, как время в их квартире, и они всегда его ждут. Ждет ребенок, вокруг которого кружит ненасытный спорт. Ждет жена, которую он жадно сравнивает с фотографиями и кинофильмами. Там на автомобилях-комби едут семьи, не обремененные детьми и особой приязнью друг к другу, с набором инструментов в багажнике, с хлыстами, розгами, наручниками и резиновыми свивальниками, предназначенными для больших младенцев, плоть которых только и знает, что нюнить, болтать и хватать все подряд, чтобы ее, наконец, мог утихомирить кто-то большой и толстый. Когда-нибудь и жены их будут источать молоко и уют. Мужчины любовно прибегают к специальным инъекциям — уколись и поднимись! — чтобы подольше удерживаться в позвякивающих копилках, которые с мольбой подставляют им женщины. А потом они снова собираются с силами и укладывают своих деловых партнеров на обе лопатки. Женщины берут печенье из вазочек, над чем-то смеются, и вот появляются мужчины, стремительно волокут их к кушеткам, где, скорчившись над добычей, ныряют в расщелины, выставляют на свет свои вздыбленные члены, а потом с завидной поспешностью вновь устремляются прочь от тех, кто поддался их чарам. Мужчины страстно желают, чтобы их мощные залпы устремлялись в даль, безостановочно и празднично! Женщины, отмеченные растяжками, оставшимися от пребывания в них детей, подают себя к столу нагишом, словно при рождении своих сосунков. Тяжелые бокалы с вином дрожат на подносах, и господа-небожители берут их снизу, спереди, со всех сторон, пальцы входят в них и выходят, губы впиваются в ложбинки между бедрами и ломают свои любимые игрушки, да, теперь они отдохнут в полную силу, их спутники в любви, наделенные моторами в несколько лошадиных сил. Труды парикмахеров разрушены, растет гора мусора для уборщиц, а потом все снова уезжают, чувствуя себя в своих авто столь же непринужденно, как и в руках любящих женщин. Кому придет в голову стесняться собственных автомобильных сидений? Здесь запрещено есть шоколад, остальное позволено. Пятна — единственное, что остается от неземных удовольствий, и пятна эти трудно вывести.

Муж никогда и никуда не исчезнет, он основательно устроился здесь, в своем красивом доме. По вечерам дом вбирает в себя лесные сумерки и душевные потемки своих обитателей. В самом деле, ему это очень идет! Сочувствовать женщине — чистое расточительство. У ее ребенка еще очень маленькие поры. Женщина пошатывается под грузом своего нелегкого счастья. Если подойти с умом, то положение арестантки можно облегчить, однако ей не позволено препятствовать мужу, ставящему ее в излюбленную позу. В нем уже кипит блюдо быстрого приготовления. Одно то, что он здесь собственной персоной, делает его ширинку мокрой. Иногда экскурсии производственного коллектива заканчиваются для директора радостно и влажно, сокровенное в нем подрагивает, его секреции рвутся наружу. Жизнь большей частью состоит в том, что ничто не хочет оставаться там, где оно находится. Так-то вот, полюби перемену! Отсюда зуд беспокойства, и люди ходят друг к другу в гости, однако при этом всюду таскают себя за собой. Удобно устроившиеся слуги — они стоят перед своими половыми сосисками и стучат вилкой и ножом по столу, требуя, чтобы им поскорее подали новую дыру, в которую они могут удалиться, чтобы вновь, еще сильнее взалкав, вынырнуть из нее и явить гостеприимство по отношению к другим женщинам. Даже секретарши не признаются, что ощущают себя пригвожденными к позорному столбу, когда им залезают рукой в вырез блузки. Они весело смеются. Нас здесь до неприличия много, а непристойной и сладкой кормежки на всех не хватает.

Мужчина является ни свет, ни заря, словно неприкрытая правда, и берет женщину на абордаж. Он с разгона торкается ей в зад. На бортике ванной подпрыгивают тюбики, подрагивает чехол на крышке унитаза. На полке блестят и покачиваются в такт баночки с кремом. Слышно тишину, которая всю ночь заполняла мужской уд. Потом муж начинает говорить, и ничем его от этого не отвлечь. Женщина стоит на ровном полу, усталая от долгого путешествия сквозь ночь, и ее скважину предстоит теперь расширить и углубить. В ней осталось не больше интимности, чем в прокатном стане, ведь муж вдоль и поперек похваляется ею перед партнерами по бизнесу, грязные выхлопы слов устремляются из глотки директора в горные выси, подтягиваясь к очередному пику. Подчиненные его смущенно молчат. Муж тужится и вновь выдавливает из себя что-то, мы обязательно свидимся вновь. Директор запускает руку в карман ее тела, принадлежащего ему, а вместе они — влюбленная пара, всего у них в достатке. Этот человек сам не свой поболтать на отвлеченные темы, и женщина влечет его всегда. Потому-то он и не в состоянии долго быть наедине с собой, этот шустрый буравчик, он словно цветок, который беспомощно вертит головкой в поисках света, как только выключат рубильник. Ребенок по команде отца уже научился играть в одиночку. Однажды, повзрослев, он запиликает на своей скрипке, став мужчиной и отцом по образу и подобию папиной фотографии в паспорте! Ребенок совсем не помнит, как его нянчила мать, ведь с ним по-прежнему нянчатся, потакая всем его желаниям. Женщина без остатка отдавала себя ребенку, а чему он научился? Тому, что надо иметь терпение, нас учит небо, принявшее вид холма, на который следует взобраться и заработать хороший приз.

Нет, эта женщина не ошибается, сына она уже давно потеряла, он повзрослеет и уйдет прочь. Отец ребенка с силой тянет ее на свет, ей предстоит распахнуть ворота навстречу экспрессу, который с грохотом врывается в нее. Каждый день одно и то же, ведь даже пейзаж хоть сколько-то меняется, будь это от скуки или от смены времен года. И вот женщина стоит неподвижно и тихо, словно раковина унитаза, чтобы мужчина смог справить в нее свою нужду. Он нагибает ее голову в ванну и, вцепившись ей в волосы, грозит словами, что как-де постелешь, так и полюбишь. Нет, плачет женщина, никакой любви она не чувствует. Мужчина уже бренчит пуговицами. Он задирает и натягивает ей на голову нейлоновый пеньюар. В недрах его раздается рычание, словно там — заточенные звери, мечтающие тяжелой поступью вырваться наружу. Батистовую ночную рубашку он запихивает ей в рот, и мужская природа робко являет себя на всеобщее обозрение. Он справляет малую нужду. В ванну, рядом с опущенной головой женщины, из темных кущей его паха с журчанием льется струя. Эмалевая поверхность сияет свежим блеском. В этом уютном окружении член мужа взрастает без промедления. Женщина закашливается, а в это время ей растягивают фланги. Из отвратительных фланелевых штанов является на свет штопор, смоченный белесой жидкостью, после того как мужчина некоторое время, достаточное для возникновения жирного пятна, пожамкал себя и с любовью явил миру свое сокровенное начало в облаке колючих волос. Член слишком рано выныривает на свет божий из своего укрытия. Задницу, тенистую улочку женщины, расширили до предела, и женщина остается далеко позади мужчины. Он поворачивает руль на сто восемьдесят градусов и подставляет себя ее взглядам. В ярости он заставляет ее взяться за свой опадающий сморчок, снова начинающий подрагивать, ему ведь так хочется погостевать в ней, скажи на милость! Он прижимает голову женщины к своему паху, и остаток его излияний, предстающий перед ее наивным взором, окропляет ей волосы. Им, героям, свершившим свой труд, трудно ворочать мозгами. Женщина вымазана спермой. Ей построили красивый дом, и поэтому партнерше некуда деваться, а снаружи стоят бедные строения бедняков, изгнанных из своих укрытий и интимных схронов, десятками выставленные на продажу, на публичный аукцион, на тайное сожжение. И то, что однажды было домом, попадает теперь под молоток господ, руководящих общиной. То, что однажды было чьей-то работой, с силой вырывают из сердец. Мы можем получить что-нибудь обратно лишь от женщин, да и то — мелкой монетой. Куда им, женщинам, деваться, кроме как идти к тем, кто купается в довольстве и силе и приманивает их объедками, слетающими наземь, словно пена с лошадиной морды? Их генераторы производят бесполезный продукт, их генерации создают излишние проблемы. В этот раз директор сумел удержать свою критическую массу до нужного момента. Он окунает жену лицом в свой интимный продукт, а потом заставляет ее глазеть на его интимную область. У нее нет желания умащать себя едкой струей, но этого требует любовь. Ей нужно обиходить его, облизать дочиста и промокнуть волосами. В свое время Иисус выиграл это соревнование, когда женщина отерла его волосами. В качестве завершающего аккорда женщина получает удар по заднице, рука господина грубо шарит по всем ее прогалинам и трещинкам, он лижет ей затылок, волосы ее свешиваются в ванну, он с силой тянет ее за клитор, так что у нее подгибаются колени, а задница выгибается, словно складной стул, куда денешься, ведь столько людей слушаются ЕГО команд.

Ну а как мы тем временем поступим с ребенком? В эту минуту он обдумывает подарок, который потребует, сделав вид, что не видел тайных дел родителей, скрепленных воедино длинным болтом. В любом магазине, который попадается ему на глаза, ребенок требует себе на вырез свежий кусок жизни. Ребенок способен на самые коварные фокусы. Таково уж новое поколение, оно готово примерить на себя самую последнюю низость. Однако и это поколение скоро сойдет со сцены, ведь иначе как бы мы двигались вперед?

Отец напустил целую лужу спермы, и жене предстоит все прибрать. То, что она не слизала, ей придется смыть. Директор стаскивает с нее оставшуюся одежду и наблюдает, как жена моет и выгибается, трет и выкручивает тряпку. Груди ее то свисают спереди, то болтаются вокруг тела, пока она чистит, скоблит и подновляет. Он сжимает ее соски пальцами, крутит их, словно собирается вкрутить электрическую лампочку. Своими буйными, тяжелыми потрохами, выпучивающимися спереди, в вырезе его брюк, словно в светлом небесном окошке, он ударяет ее сзади по ляжкам. Когда она наклоняется, колени ее разъезжаются в стороны. Теперь он может взять в ладонь все ее фиговое дерево и позволить своим пальцам поиграть в буйного странника. Кстати, уж если она широко расставила ноги, пусть встанет над ним и пописает ему в рот. Что, не может? Раздвинем ей колени пошире и звучно шлепнем ее (аплодисменты, аплодисменты!) по мягким половым губам, которые раскроются с тихим причмокиванием, а мы, мужчины, со всего размаха опустим пивную кружку на стол. Если она и в этом случае не сможет помочиться, мы всю ее женскую плоть потянем вниз за волосы в паху, пока женщина не подломится в коленях и, раскорячившись до предела, не опустится на грудную клетку господина директора. Он держит ее манду за волосы, раскрывая, как дамскую сумочку, и трется об нее лицом, чтобы потом грубо и сильно обсосать со всех сторон, словно бык, лижущий соляной камень, и горы вдали охвачены пламенем. Груз поленьев лежит на мужчинах. Воды их журчат что-то невнятное, и женщины впитывают эту невнятность при помощи особо впитывающих прокладок и санитарного средства «Аякс».

Женщина допивает остывший кофе из своей мутной чашки. Словно спасаясь бегством, она натянула на себя воздушное дыхание колготок. Ни одной женщине в округе не живется так хорошо, как ей. Над ее головой висит невидимая лапа хозяина, чтобы ей было уютно в клетке для диких зверей. Еще вечером директор начинает строить улыбочки, адресуя их усталой жене и нащупывая свою цель. Немного погодя он пойдет на абордаж, он всегда первый в этом Первом австрийском банке! Женщина невидящим взором смотрит в ту сторону, где портятся продукты, словно хочет сбросить мужа со своего дремотного ложа. Так вот и разминутся они, как всегда, на широком и полном опасностей пути, который представляют из себя крутые американские горки их брака. Жители деревни этой женщине завидуют, ведь она так красиво одевается, а грязь в их доме убирает прислуга, нанятая по каталогу жителей деревни, которые только и хотят, чтобы жить в братском согласии. Ребенок довольно поздний, но не настолько поздний, чтобы из него не успел вырасти вечно канючащий взрослый. Мужчина во время объятий кричит от страсти, и голос женщины ластится к нему, чтобы он взмахнул своим жезлом и купил дорогие безделушки для их общего дома. К примеру, новый шелковый гарнитур: она наденет его, когда муж поставит ее в позитуру, чтобы потешить свою блаженную плоть. Увы, никто не способен творить чудеса. Когда у мужчины проходит опьянение, он сразу покорно стремится все возместить жене. Он человек добродушный. Да, он заплатит, он все уже оплатил, все, что вы видите здесь в цветном изображении. Осушите ваши щеки от слез!

За ужином на тарелках будет самая обычная еда. Блюда коротко представят друг другу, и они быстро перемешаются в поедающих их телах. А ведь как обстоят дела под другими крышами! Еде в этом доме не придают особого значения, мужу важно, чтобы всего было много, чтобы сильный едок с радостным смехом сдавался и оседал под грузом пищи. Колбаса и сыр вечером, вино, пиво и шнапс. И молоко, чтобы ребенок был защищен от болезней. Вот перед нами паштет и холодные закуски, толстым слоем накладываемые на легенду, будто средний слой обеспечен снизу, а сверху находится под защитой закона об экологии (под защитой природы). Ведь защищают его те, кто лежит под ним, чтобы он не обрушился в бездонную пропасть.

Мужчина снова облегчился спозаранку. В нем накопилось много чего, и он многое взвалил себе на плечи и подцепил на вилку. Он брызжет вокруг себя уриной. Под крышей дома отовсюду слышно, как он своим тяжелым пенисом вламывается во все места отдыха, скрытые в теле его жены, чтобы там, наконец, опустошить себя. Освободившись от своего продукта, он снова отправляется к тем мелким существам, которые под его руководством создают собственный продукт. Бумага, которую они производят, для них — продукт чуждый и недолговечный, а в это время их директор кричит и извивается под натиском своей плоти, которая ему так сродни.

Конкуренция давит со всех сторон, надо заранее распознавать ее ходы и уловки, иначе снова придется уволить нескольких славных людей и снять с себя заботы об их существовании. И вот этот человек выходит на природу и несет ответственность на плечах, чтобы руки оставались свободными. От своей жены, которой он правит и которая его выпрямляет, он требует, чтобы она ждала его, полностью раздевшись, прикрывшись лишь покровами их общего дома, когда он приезжает домой из конторы, расположенной в двадцати километрах. Ребенка отправляют прочь. На ступеньке школьного автобуса он спотыкается и падает на свое спортивное снаряжение, до которого сам не свой.

Женщина, вздрогнув, просыпается и снимает с себя теплую плотную повязку из тишины и покоя, под которой она пыталась спастись бегством. Она прибирает все, что ребенок соизволил оставить в беспорядке перед тем, как уехать. Остальное уберет прислуга, которая многое уже повидала, прибираясь в этом доме. Когда ребенок был еще совсем маленький, мать иногда брала его с собой в супермаркет, и директор магазина собственной персоной с дружелюбной улыбкой вел их мимо оравы дожидающихся своей очереди домохозяек. Ребенок сидел в тележке, словно в материнской утробе, и с каким удовольствием он там располагался! У скоростных машин часто обнаруживаются изъяны в неожиданных местах, и все же восемнадцатилетние юнцы любят их больше, чем собственную семью, они бегут от родителей и из родительского дома и, даже умирая, цепляются за спортивные автомобили. А еще эти магические магнитные защитные штучки, прикрепленные к новым платьям в магазине, о, вот если бы к человеку прикрепляли такое! Чтобы он не вышел сам из себя, когда наслаждается видами, которых он сам не имеет. Половые принадлежности надо оберегать от болезней, как оберегают женщину от мира, чтобы она не выглядывала из окна, не шествовала по жизни и не желала жизненных перемен. Да, все правильно, но на самом-то деле универмаги вешают защитные штучки только на одежду. Раздается тревожный сигнал, когда кто-нибудь без разрешения пытается прорваться через магнитный барьер, чтобы, как странник, песнею ведомый, сверзиться в адские селенья и в изобильное царство кофейных сортов. Уж лучше мы пойдем пешком в потрепанной одежонке, отправимся в заветное и влажное укрытие и будем там жить среди наших собственных отбросов; по меньшей мере, мы не потерпим никакого чужого автомобиля в нашем маленьком гараже. Вот так мы и поддерживаем жизнь в вечном движении, следуем туда, где гуляет ветер, где нас тянет погулять и где нас увлекает какое-нибудь приветливое лицо, в котором мы видим отражение собственной жуткой физиономии.

Всего лишь на прошлой неделе эта женщина купила себе в бутике брючный костюм. Она улыбается, словно ей есть что скрывать, однако она располагает лишь безмолвным царством собственного тела. Три новых пуловера она прячет в шкафу, чтобы не дать повода к подозрению, будто она своей окровавленной бороздой хочет обеспечить себе еще один сладкий месяц. Она снимает с золотого древа своего мужа лишь благосклонно созревшие плоды. Милая листва больше не укрывает деревья. Муж держит ее счет в банке под контролем, и снова тысячи шумящих под ветром деревьев падают жертвой его топора. Ей дают деньги на хозяйство и даже сверх того! Он, собственно, не считает, что должен платить еще и за уютное кресло-качалку, в котором он, довольный мальчуган, убаюкивает и оттягивает свой отросток. Она находится под защитой его святого имени и под патронажем его банковских счетов, о состоянии которых он постоянно докладывает. Пусть знает, что она имеет в его лице. И, наоборот, он прекрасно осведомлен о ее палисаднике, всегда открытом настежь, и в нем так приятно копошиться и хрюкать. Если кто-то что-нибудь имеет, то это надо использовать, иначе зачем оно ему?

Как только женщину оставляют одну, она надевает защитную накидку из денег, денежной ценности и денежного обесценивания и отправляется немножко погулять, покрытая толстым слоем уверенности и стабильности. Она словно тень скользит по морю людей, производящих бумагу, на поверхности которого танцует ее жизненный кораблик. Да, именно так, море, и оно легко хоронит нас заживо! Ведь в стороне ждет толпа глупых и лишенных занятости людей, выжидающих в засаде, чтобы кто-нибудь наконец-то взял их след. Ну, а мы? Полетим дальше? Для этого нам, большим умникам, придется подняться повыше и пролиться дождем, известно ведь: под лежачий камень вода не течет! Женщина закрывает глаза рукой словно платьем на все случаи жизни. Скоро снова придется со всех сторон обкладывать мужа и ребенка съестными припасами. Что у нас сегодня на вечер, когда муж, компактный, подзаряженный и прямо с конвейера, скользнет вниз, вместо того чтобы туда ворваться? Он тщательно затянул себя как гайку во втулке своей жизни. А вечером он захочет раскрутиться. Он пенится и пузырится. Сегодня вечером, мы об этом едва не забыли, наступит время, положенное по закону, и женщина со своей гигроскопической тканью ждет, чтобы впитать в себя все, что за день произвел мужчина. А другие люди исчезают в тени и заживо хоронят свои надежды.

Вокруг простирается просторный ландшафт, об этом стоит сказать. На нашу судьбу, покрытую туманом, наложены довольно свободные путы. Двое парней гоняют наперегонки на мопедах, однако довольно скоро застревают в снегу. Они падают и катятся кубарем. Женщина смеется. Хотя бы один раз в жизни ей хочется решительно идти вперед. Сегодня муж так основательно пошерстил у нее внутри, словно он был в ней с кем-то на пару. Подождите немного, и вас вечером тоже подключат к электрической цепи! В данный момент мужа утащил в контору стальной противовес размером с телефон. По гравию, летящему из-под колес автомобиля, директор добрался до своего руководительского кресла, сидя в котором он управляет судьбами подчиненных и следит за горнолыжными соревнованиями по телевизору. Он тоже любит спорт, ребенок этому у него научился. Люди уже давно убаюкивали бы себя в постели, если бы на телеэкране не было столько движения и если бы при этом не приходили в движение ноги и сердца самих зрителей. Волоски плотно прилегают к коже, когда мужчина мчится по проселочной дороге — так он быстро ездит. Когда он кого-нибудь зовет, раздается гром как на сельской вечеринке. Скоро явится и весь хор.

По воскресеньям все ходят в церковь, демонстрируя общественный дух, господствующий в их общине. Затем они прикладываются к сосудам, расставленным на полках, где весело и свободно хранятся книги и памятки об их рабстве. Даже врач и аптекарь не уклоняются от визитов к папе Римскому и к Матери Божьей. Они не завидуют ничьей работе. Они, эти холеные стражи здоровья, прекрасные плоды университетского образования, отправляются в трактир. Там они проводят некоторое время и веселят друг друга. Врач завидует аптекарю из-за аптеки, которой он сам владел бы с большим доходом. Аптекарь смотрит на людей, взвешенных врачом на весах здоровья и найденных слишком тяжелыми из-за повышенного давления. Аптекарь обильно распространяет свои препараты среди безработных в этой местности, чтобы они снова повеселели и с удовольствием переминались с ноги на ногу от безделья перед своими жилищами. Их жены позаботились о еде, самих себя они тоже подают мужьям в изобилии. Они всегда есть в меню, чтобы у мужчин не было нехватки ни в чем и чтобы Прораб вечной жизни не взял их в оборот. Кое-кто из них уезжает отсюда, а ведь мы к ним так привыкли.

Жена директора, и в этом ее ситуация похожа на положение служащей банка (та каждый день обязана надевать другое платье), несколько раз в день натягивает свежевыстиранную гардину, отделяя себя от жадных взглядов деревенских женщин. В их глазах она чувствует себя более уверенно, чем в собственной комнате. Директор разговаривает с ребенком, который от неудовольствия высоко подпрыгивает на месте, чтобы ему потом разрешили сходить к приятелю. Ребенку не позволено выбирать себе друзей для насыщения аппетита, ведь отцы его друзей едят ЕГО хлеб! Дитя шествует по земле и управляет другими детьми, как своими игрушечными автомобилями. Мать сопровождает игрой на фортепиано все, что она только обнаружит, а там, снаружи, головы безвольно никнут на грудь. Они купили то, что увидели их собственные глаза, более ненасытные, чем их аппетит, и теперь деревенский люд по полной программе получает удовольствие от принудительной продажи их домов, слишком дерзко воздвигнутых на голой земле. Укутавшись в нежные помыслы, чистые, как мытая шерсть, они стоят перед банковскими окошечками, за которыми счастливые детки в белых блузках играют чужими деньгами. Они вытряхивают из конвертов с жалованьем свою судьбу и судьбу своих жилищ в широко разлившийся поток банковских процентов. Управляющий банка смотрит вниз, и у него кружится голова от того, какие головокружительные истории плетут люди о своих доходах, чтобы из-за неуплаты процентов не лишиться своих домишек, выстроенных собственными усилиями. Он вынужден отнять у них то, что они так любили, отнять прямо на пороге желанной цели. Вовсе не лишенный сочувствия, он заглядывает в их окна, духовным зреньем постигая их страданья. В этом морозном местечке бедняки постоянно ссорятся. Слышна пальба из аппаратов на скотобойне и из охотничьих ружей (с водой в кипящих стволах). На игры жизни набрасывают петлю. Довольные, словно рыба в воде, ликуют банки, которые видят, как деньги у деревенщин тают и тают. Для аграрных кооперативов тут вечный сельский праздник, ведь им не хочется знать в лицо тех, кого они бомбят просроченными молочными продуктами и ядовитым сыром. Они отнимают у самого последнего из своих членов последнюю надежду, пока кто-нибудь из местных не соскочит с катушек и не побежит с криком вокруг родного гнезда, где лежит убитая им семья. Как же ему, такому маленькому сосуду, вместить в себя все? И лишь одна малоформатная газетенка решается на то, чтобы могучую жизнь людей, которых коснулась ужасная судьба, извлечь на свет божий за пару шиллингов из наших узкогрудых кошельков.

Когда смотришь на нее в окно, она такая стройная, наша девушка Природа. Мужчина, и в страсти своей остающийся чиновником, следует за своей человеческой потребностью — прошу не путать с неприятной потребностью в человеке! Господин директор раскинулся как природный ландшафт, однако сверху на нем восседает дух беспокойства. Свой плавленый сырок директор нанес равномерным слоем, и что же он видит на лице своей жены? Свою диктатуру с человеческим лицом? Женщина выглядит потерто и замызганно в новом, с иголочки, изящном белье, в котором она по его просьбе движется туда-сюда, словно в новом пространственном измерении. Деньги играют с людьми. Иногда, в редкую минуту просветления, директора охватывает раскаяние, и он своим огромным лицом утыкается в юбку жены. Сразу после этого он снова колотит ее головой о край ванны и следит за тем, протянулся ли только что проложенный путь до ее темной калитки, за которой она сидит у себя на коленях и баюкает сама себя, избалованная женщина, в которой можно спокойно рыться до самого ее счастливого конца. Каково бы было безработным жить на этом свете, если бы у них не было в качестве образца для подражания таких вот дешевых романов?

Директор, который спокойным тоном беседует со своим коллективом и взамен получает хоровое пение, днем, в светлое время, с большим удовольствием швыряет в тело женщины кусок своего добра. Ему нравится видеть, как растет его здоровье. Жена заклинает его, чтобы он был поосторожнее, хотя бы из-за ребенка, этого одинокого зверька, который в любой момент может неожиданно выскочить из угла своего ринга. Сын, ее выседок, беззвучно появляется в нужный момент, недолго смотрит на то, как родители вкушают друг от друга (как они крепко держатся за свой богатый, содержащийся в чистоте буфет), и снова исчезает, чтобы мучить соседских детей, которые растут без искусственного и художественного рая, мучить их своим спортивным инвентарем и болтовней о спорте. Сын созрел под солнцем, словно фрукты. Его отец, и вам это хорошо видно, ныряет рыбкой прямо в мать. Описать это слов не хватает. Мы хотим видеть дела, и за это мы платим при входе в заведение, сдавая в гардероб наши потребности, постоянно журчащие, словно вода.

Маленькие домишки отправляются спать пораньше, а в больших домах еще царит жизнь и между двумя противоположными полами разливается электричество. И уж если мы заговорили о воде, то влага их тел сливается в единый поток. Мы здесь наедине друг с другом, совсем приватным образом, потому что нам нечего стесняться и на публике. Когда влюбленные нашли друг друга, они с удовольствием баюкают себя напитками, изливающимися из бутылок с золотистыми этикетками, и чувствуют себя как дома. Друг в друге обретают они покой, после того как они привели в возбуждение свои половые органы, и становятся едины и единственны. Они извлекли себя из праха, и пока вокруг умирают бедняки, люди высшего круга каждый день заново добывают себе молчаливое право владеть и наслаждаться друг другом. Они скопили достаточно сил в своем банке, в штанах и сердцах, чтобы с силой впиться зубами в персик, только что цветший так прекрасно. Им принадлежит все, и даже сон доставляет им блаженство, и за закрытыми веками не видно алчного блеска в глазах. Нельзя, чтобы любимые их не заметили, и они каждый день рвутся из дома, чтобы собрать урожай новых шмоток и банковских счетов. Они вваливаются в дом со всеми вещами, которые они видели у сверхбогачей, у тех, кто возвышается над всеми и вся, они снова словно незнакомки, свежие и загадочные для своего милого, которого они имеют и хотят сохранить. А те, кто слаб, живут вместе друг с другом, потому что они такие, какими мы не хотели бы быть, и они к тому же считают, что им нигде не будет житься лучше, что они привыкли только к своей пище. Таким людям ничего иного попробовать не достается. И будят их раньше времени. Не один из них вынужден пасть жертвой своей работы. Они самодостаточны, а мы хотим большего! Оружие к штурму! Вперед в ярком свете! И пусть нам придется включить свои карманные фонарики, света которых достаточно как раз для двух человек из утонченного далекого стада — все равно это должны быть именно мы!

3

Истекая соком домашнего покоя, директор вставляет изображение своей жены в прорезь видеопроигрывателя. Леса трепещут вокруг дома, в котором картинки видеофильма, словно навьюченное стадо способной к деторождению скотины, тянутся по экрану перед глазами дееспособных свидетелей. Женщин тянут на экран за веревки, их опутавшие, — более тягостна и жестока лишь их повседневная рутина. Взгляд женщины устремляется поверх живописной долины, которую она каждый день вынуждена пересекать вместе с мужем, пока ей наконец не позволят остановиться. Директор, весь в соку, стоит, ничуть не сгибаясь под тяжестью своей профессии, за которую он отвечает только перед самим собой, лижет женские сиськи-ириски и призывает начало ночи, чтобы начать представление. На склонах гор тоже зеленеют живые картины, и альпинисты топчут их тяжелыми и прочными башмаками.

Неожиданное появление ребенка представляет почти такую же трагедию, как и местный климат. Сын, как ракета-носитель, сияя блеском, врывается в комнату, где шумит телевизор, а волны его звуков разливаются во все стороны помещения. Своими наивными глазками дитятко как раз успевает разглядеть страждущие тела, которые, зияя, словно кровоточащие ущелья, наносят друг другу визит, он успевает разглядеть мужчин с их тяжелыми инструментами творения, этих мастеровых собственной похоти, которые пропадают во внутренних покоях женщин. Лишь тела и головы остаются снаружи и выдувают из стекла новые тела матерей, чтобы можно было заглянуть вовнутрь. Отец тотчас съезжает с матери, включив задний ход, отфыркиваясь выхлопной трубой и оставляя на ковре глубокий тормозной след. Ребенок говорит, что ничего не понял, хотя он и сам стал уже разборчивым потребителем, подолгу роющимся в корзине с товарами. Непомерные потребности шелестят у него в голове, как листья на ветру, вкус его избалован незабвенными картинками из каталогов спортивных магазинов, призывающими граждан государства крепить здоровье! Все принадлежит ему и его милым родителям, которым в свою очередь принадлежит сам ребенок. Мать поспешно укрывает себя словно соломой. Ребенок уже научился называть это злое существо отцом, ведь папа всегда покупает полные тележки товаров, полные мешки всякой всячины, и держит сына на золотой привязи. Ребенок, сделав вид, что не заметил мать, лежащую на диване в путах и данную ему природой, зачитывает родителям список своих желаний, сплошь состоящий из конкурирующих друг с другом предметов: на этих спортивных снарядах можно ездить по песку, гравию и камням, по воде и по льду, по снегу и даже по персидскому ковру! И все это надлежит купить, чтобы он мог глядеть на свой дом издалека, затерявшись в природных просторах. Женщина путается в связанных руках. Она елозит ногами и уставляет взор в неизвестность, простирающуюся перед ее ребенком: что из него вырастет? Молодой орел, что терзает малолитражку? Острым клювом бьет людей в грудь? Дает победить себя в слаломе, трасса которого проходит прямо за их домом для развлечения и для того, чтобы люди привыкли к обходным путям? Все, чего бы ни пожелали ребенок и мужчина, опасно — так или иначе. Мать пытается зубами натянуть одеяло на свои обнаженные соски, в которые только что впивался зубами отец. Картинки на экране замирают. Ребенок вошел. Ребенок требует купить ему снегоход, пользоваться которым в этой местности запрещено законом. У клиента есть желание: женщина должна выглядеть соответствующим образом.

Директор желает, чтобы он мог в любой момент, в том числе и в рабочее время, позвонить домой и удостовериться, что о нем постоянно помнят. От него не уйти, как от смерти. Женщине всегда надо быть готовой вырвать свое сердце, положить его как облатку на язык и продемонстрировать, что и остальное ее тело с готовностью ждет хозяина: именно этого он ждет от жены. Он и держит ее в узде, и она подчиняется взору из-под его век. Он видит все, у него есть право на то, чтобы заглядывать туда, куда захочет, ведь его член буйным цветом расцветает на колючей грядке, и пышно раздуваются поцелуи на губах. Однако прежде он все как следует рассмотрит, чтобы появился аппетит, ведь известно, что люди способны есть глазами, и ничто не останется скрытым от взгляда, кроме неба, недоступного робким взорам мертвецов, неба, в которое они до последней секунды верили. Вот и мужчина намерен приготовить своей женщине райское наслаждение на земле, а она иногда готовит ему еду. Она по его желанию три раза в неделю печет знаменитый линцевский торт, а муж позволяет себе с уважением отзываться о знаменитом, ныне покойном уроженце Линца,[1] восседая в отдельной комнате трактира за столом с завсегдатаями, которые радуются, что благодать истории может повториться в любой момент, и при этом заглядывают в стакан, высматривая, что же преподнесет им власть на этот раз.

Директор столь огромен, что его не обойти кругом и за целый день. Человек этот открыт во все стороны, но в первую голову открыт в сторону неба, откуда сыплется снег и льет дождь. Никто не возвышается над ним, кроме головного концерна, от которого все равно никому не укрыться. Однако перед женщиной, повернувшейся к нему своей привлекательной стороной, можно без особых забот открыть кран и побрызгать как следует. Женщина бьется, словно рыба, потому что руки у нее связаны, а муж в это время щекочет ее и легонько колет булавками. Он прислушивается к самому себе, к тому месту, где хранятся его чувства. Слова как листья летят из видеофильма на экран телевизора и падают на пол под ноги человечеству, состоящему из одного-единственного мужчины. Женщина смущенно и покровительственно глядит на умирающий цветок на подоконнике. Мужчина начинает говорить, слова его грубы и тверды, как косточка внутри плода. На язык он несдержан. И пока он выдает на-гора свои выплески и выхлопы, он беспрерывно говорит о том, чем он занят и как он не может от этого дела отстать, когтистыми лапами и осторожными зубами прокладывая дорогу к месту их взаимного общения, чтобы добавить к надувшейся сосиске добрую порцию горчицы. Плоть его женщины — это лес, из которого ему навстречу звучит грозное эхо.

Недавно он запретил своей жене Герти мыться, ведь ее запах полностью принадлежит ему. Он неистовствует в ее маленьком урочище, со скрежетом ударяется тяжелыми бамперами в места парковки, так что распухшие валики ее плоти смыкаются, затрудняя доступ. С тех самых пор, как он больше не решается завлекать веселых и похотливых незнакомых людей объявлениями об обмене партнерами, он ощущает себя самым любимым из сквозняков, что гуляют под юбкой у жены. Женщина тащит за собой, словно нескончаемую нить, запахи пота, мочи и кала, а директор проверяет, продолжает ли ручеек журчать на своем ложе, когда мужу потребно. Живая куча отбросов, в которой роются черви и крысы. Он с грохотом бросается в эту кучу и развивает темп, который сразу помогает ему вынырнуть с другой стороны, где он чувствует себя как дома и пристраивается поудобнее, отфыркиваясь выхлопной трубой или оглаживая напрягшееся древко. Он читает газеты. Он рывком вытягивает женщину из болота ее подушек и сразу вскрывает ее, как банку. А сегодня всю ее приятную сущность он усаживает на кушетку, затевая игру с ее большими погремушками и заставляя ее с трепетом ждать, что на сей раз сотворят с его членом кровеносные сосуды и вены.

[1] Уроженец Линца — имеется в виду Адольф Гитлер.