Похоть: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Похоть

1

Плотная завеса отделяет женщину и ее домовладение от прочего люда, тоже обладающего собственным жильем и наделенного своим уделом. У них, у бедняков — свои пристанища, где мелькают их приветливые лица, которые отличаются сплошной безликостью. Там они спят, своим положением демонстрируя зависимость от чужого расположения, от их директора и Вечного Отца, овевающего всех своим дыханием. Этот человек, суверенно правящий миром и каждому способный отмерить истину по своему разумению, женщинами нынче сыт по горло. Он громогласно возвещает, что ему нужна именно эта женщина — его жена. Он столь же дремуч, как деревья в окрестном лесу. Он женат, и это создает противовес другим его удовольствиям. Супруг и супруга не стыдятся друг друга. Вместе им весело, они были и есть одно неразрывное целое.

Зимнее солнце в эту пору совсем неяркое, и оно гнетущим образом действует на нервы целому поколению молодых европейцев, выросших в здешних краях или просто приехавших сюда покататься на горных лыжах. Дети местных рабочих с бумажной фабрики познают мир спозаранку, в шесть утра, отправляясь в хлев и пугая скотину своими зловещими тенями. Жена директора отправляется гулять с ребенком. Она одна стоит больше, чем половина местного населения, вместе взятого. Другая половина, стоит только завыть сирене, отправляется на фабрику под начало ее мужа. Люди всегда тянутся к тому, что расположено поближе и лежит у них под ногами. У женщины пышная и хорошо уложенная прическа. Она гуляет с ребенком уже целый час, но дитя, опьяненное дневным светом, тянется к спорту, забывая обо всем. Стоит выпустить мальчишку из поля зрения, как он ныряет в самый глубокий сугроб, лепит снежки и швыряется ими. Земля испачкана свежей кровью. На заснеженной дорожке рассыпаны птичьи перья. Куница — или это была кошка? — сыграла здесь в свою привычную и естественную игру: подкралась на мягких лапах — и добыче конец. Птичий трупик куда-то уволокли. Женщину привезли сюда из города, где муж руководит бумажной фабрикой. К окрестным жителям мужа причислять не стоит, он сам по себе — особая статья. Пятна крови разбрызганы по всей дорожке.

Муж, мужчина. Он занимает большое пространство, в котором слово дано только ему.

И сыну его пришла пора научиться играть на скрипке. Директор не знает каждого из своих рабочих в лицо, но их лицевые счета ему известны. Бог вам в помощь, всем вместе взятым. На фабрике создан хор, который поддерживают спонсоры, чтобы господин директор мог дирижировать, упиваясь собой. Хор разъезжает на автобусах по окрестностям, и люди потом говорят: «Это было незабываемо!». Вот и ездят они по маленьким городкам, прогуливаются несоразмерным шагом по улочкам и выгуливают свои безразмерные желания, заглядывая в витрины провинциальных магазинов. В залах, где они выступают, хор обращен к зрителям фасадом, а тыльной стороной подпирает барную стойку. Ведь и птица на лету видна зрителю лишь с одной стороны. Певуны, осмотрительно и усердно перебирая ногами, выплескиваются из арендованного автобуса, клубящегося их испарениями, и пробуют голоса прямо под лучами солнца. Облако звуков возносится к небосводу, когда этих невольников выставляют напоказ. Их семьи, на время лишенные отцов, привыкли обходиться скромным доходом. Хористы едят сосиски, пьют вино и пиво. Они наносят вред своим голосам и чувствам, неосмотрительно ими распоряжаясь. Жаль, что певцы — самого низшего пошиба, какой-нибудь оркестр из Граца способен заменить любого из них, а может и поддержать, зависит от того, как все представить.

Голоса их ужасно слабы и покрыты патиной воздуха и времени. Директору нравится, что певцы своими голосами выпрашивают у него воспомоществование. Даже самые распоследние могут добиться успеха, если приглянутся ему по музыкальной части. Хор — это хобби господина директора, и мужчины смирно стоят в своем загоне, когда их привозят на место выступления. Директор даже вкладывает собственные деньги, если заходит речь о вонючем и кровавом отборе на окружном певческом конкурсе. Он обеспечивает себе и своим певцам устойчивость перед лицом исчезающего мгновения. Мужчины — словно дома, возведенные на высоком фундаменте. Им хочется налепить вокруг себя кучу домишек, на них похожих, чтобы жены узнавали мужей своих по трудам их, когда неуемные строители выйдут на пенсию. В конце недели эти небожители теряют силу. Они больше не взбираются на строительные леса супружеских спален, а поднимаются на возвышение в трактире и поют там по принуждению, словно мертвецы готовы восстать и устроить им овацию. Мужчины всегда хотят быть больше, чем они есть на самом деле, хотят, чтобы росли результаты и круто вздымались показатели. Таков их всегдашний настрой.

Женщина бывает недовольна мужем и сыном — двумя изъянами, которые омрачают ее жизнь. Сын — цветная копия отца. Ребенок у них — особо охраняемый объект, но фотографировать себя он пока позволяет. Он бегает за отцом по пятам, чтобы однажды вырасти и стать настоящим мужчиной. Отец надевает на сына удила скрипки, так что клочья пены летят с оскаленной морды. Жена своим телом обеспечивает слаженность работы их семейного предприятия и порождает нежные чувства друг к другу. Женщина гарантирует мужчине доступ к вечности. Эта женщина обладала отменным здоровьем и наделила им ребенка сполна. Сынишка дома очень послушен, зато в спорте буйствует вовсю и не дает спуску друзьям: они единогласно избрали его вожаком, охраняющим подножие лестницы, ведущей в рай небесный, где нет безработицы. Отец уверен в себе, его не смахнешь с лица земли. Он держит в руках фабрику, а в карманах своей памяти держит имена рабочих, которые пытались улизнуть от хорового пения. Ребенок — отличный лыжник, деревенские дети стелются под ним, как трава. Они-то не в рубашке родились. Женщина со своей косметичкой, которую надо мыть каждый день, больше не становится на лыжи. Она бросает якорь ребенку, пусть пристанет к ее уютному берегу, но сын рвется вперед, чтобы нести свой огонь обитателям бедных лачуг. Все должны заразиться его пылом. Он готов объехать весь мир в своем красивом лыжном костюмчике. Отец его раздувается, как свиной пузырь, поет, играет, орет и трахается. Хор по мановению его руки кочует по горам и по долам, от сосисок к жаркому, и при этом еще поет. Певцы никогда не задают вопрос, что им причитается за песни. Зато хористов никогда не вычеркивают из ведомости на зарплату. Дом у директора обставлен светлой мебелью: большая экономия на освещении! Да, светлый дом заменяет нам весь белый свет, а мир без песен пресен.

Хор только что прибыл. В его составе — мужчины солидного возраста, радующиеся возможности на время улизнуть от своих жен. И сами их жены тут как тут — с туго завитыми локонами (о, нерушимая власть сельских парикмахеров, сдабривающих красивых женщин хорошей толикой перманента!). Хористы выбираются из автобусов и устраивают праздник на природе. В конце концов, питаясь одним светом и воздухом, долго не попоешь. По воскресным дням жена директора неспешно выходит на первый план. В церкви с нею говорит Бог, и само выражение его лица на живописных изображениях возмутительно. Старухи, склоняющиеся в молитве, наперед знают, чем все закончится. Им известно, как звучит последняя нота. Правда, из-за недостатка времени они так ничему в жизни и не научились. Они карабкаются от одного указателя крестного пути к другому, чтобы совсем скоро предстать перед Создателем, перед Отцом Небесным, единым в трех унылых лицах, держа в руках свою обвисшую шкуру как направление на прием в местную поликлинику. В конце времен время останавливается и слух наш очищается от шума жизни, слушать который мы были обречены во всякую пору. Как прекрасна природа в ухоженном парке, как красиво поет в трактире хор.

Женщина окружена со всех сторон горным массивом, на склонах которого резвятся опытные спортсмены. Она понимает, что ей не хватает надежной опоры, не хватает надежды, за которую жизнь могла бы ухватиться. Семья — дело хорошее, однако семью надо хорошо кормить и приносить ей себя в жертву по праздникам. Любезные домочадцы льнут к матери, сидят рядком и говорят ладком. Женщина обращается к сыну, окружая его (сало, в котором жируют опарыши) тихими и заботливыми причитаниями. Она печется о нем, защищает его своим мягким оружием. Он с каждым днем становится старше, и в нем будто что-то умирает каждый день. Сына не радуют причитания матери — он клянчит себе новый подарок. Подобные сделки по поводу игрушек или спортинвентаря — это их способ общения. Мать с любовью набрасывается на сына, но, как пенящийся ручей, проносится мимо него, и звуки ее затихают в глубине ущелья. Он — единственный ребенок. Муж возвращается из конторы, и жена вся сжимается в комок, чтобы мужчина не почуял ее плоть, возбуждающую аппетит. Из проигрывателя льется барочная музыка. Женщине приходится прилагать усилия, чтобы сохранять цветущий вид и быть похожей на цветные фотографии, снятые в прошлом году в отпуске. Ее ребенок не в состоянии произнести ни одного искреннего слова, ему хочется только одного — поскорее навострить свои горные лыжи, я вам клянусь.

За пределами времени, отведенного на кормление, сын с матерью почти не разговаривает, хотя она с мольбой укутывает его толстым покрывалом вкусной еды. Мать выманивает ребенка на прогулку, и за каждую минуту ей приходится дорого платить. Она слушает, как красиво одетый ребенок вторит телевизору, главному источнику его питания. Вот он снова устремляется прочь, ничего не страшась, потому что сегодня не успел еще насмотреться по видику разных страшилок. Местные дети отправляются спать уже в восемь вечера, а директор тем временем умелыми руками заправляет искусством свой мощный мотор. Чей громкий голос заставляет подняться стада на лугах и в несусветную рань гонит с ложа бедных усталых людей, бросающих взгляд на другой берег, вдоль которого тянутся летние виллы богатых? Этот голос принадлежит радиобудильнику третьей программы австрийского радио, с шести утра ее диск-жокеи крутят хиты, и пронзительные звуки, словно усердные грызуны, впиваются в наш мозг, стоит нам только проснуться.

В подсобных комнатках на заправочных станциях людишки, которым не обойтись без помочей, снова набрасываются друг на друга, без толку растрачивая свой фонд, изливающийся в цветные оболочки, похожие на яркую упаковку батончиков мороженого. Удовольствие заканчивается быстро, а работа тянется бесконечно долго, и вокруг, куда ни посмотри, вздымаются вечные скалы. Эти люди могут запросто размножаться путем бесконечных повторений. Голодная толпа выпрастывает свои половые органы из удобно расположенных дверных створок брюк. А вот окон в этих людишках-домишках не предусмотрено, так что им не приходится смотреть в глаза своим партнершам. Нас держат за скотину, а мы продолжаем беспокоиться о собственном развитии!

Пути земные осенены миром и покоем. В семье всегда кто-то обречен ждать понапрасну или гибнуть в борьбе за собственную выгоду. Мать прикладывает столько усилий ради стабильности и покоя, а ребенок, склонившийся над инструментом, сводит все на нет. Местные жители не чувствуют себя как дома в этих краях, они отправляются на боковую, когда приезжие спортсмены только пробуждаются к настоящей вечерней жизни. День принадлежит им, им принадлежит и ночь. Мать восседает на крепостной стене своего дома и приглядывает за сыном, чтобы тот не расслаблялся. Скрипка не слишком подчиняется ребенку. В журналах для взрослых единомышленники упрямо идут своим путем, чтобы мерить друг друга одинаковой меркой. Люди читают объявления о знакомствах, и каждый радуется маленькому огоньку, который он готов заронить в потемки чужого тела. Усердные мастеровые жизни дают объявления, надеясь встроить свои перегородки в темные чужие закутки. Тягостно быть сытым по горло самим собой! Директор просматривает рекламные объявления и делает заказ для жены, чтобы укрыть ее специальной упаковкой из красных нейлоновых кружев с дырочками, сквозь которые сияют звездочки ее лакомых мест. Одной женщины мужчине мало, однако страх заразиться останавливает его, не дает ему отправить свой бодливый рог на веселую прогулку и лизать мед с чужих кисельных берегов. Однажды он позабудет о том, что член влечет его вдаль, и потребует у жены свою долю урожая: позабавимся на славу! Ходить на сторону можно и дома. Стрелки на матрацах в спальне образуют сложный узор и помечают тропинки, по которым шествуют супруги. Надеюсь, что жар в их очаге никогда не остынет и им не придется заигрывать с собственным разочарованием, раздувая чужие угли. Директору мало жены, но он у всех на виду, вот и ему приходится ограничиваться домашней малолитражкой. Он стремится к самому важному — жить и быть любимым. Другие люди для него — плоды целесообразности, гнущие свои спины на бумажной фабрике сообразно их месту под солнцем: они попали в переплет жизни, нитями которой переплетены книги, они грубо скроены и неладно сшиты. Нужен вой фабричной сирены, чтобы хоть сколько-то их расшевелить. А потом их выставляют за порог, и они падают вниз с высоты своих скромных денежных сбережений. Их лишили руля и ветрил, и жены направляют их корабль в семейную гавань, которую мужчины старательно пытались обойти и заминировать. Их стряхивают с засохших веток, выбраковывают как сухостой. Они лежат на матрацах, охваченные желанием смерти, и жены гибнут от их рук (или продолжают жить, опираясь на скудную руку помощи государства). Они лишены личного пространства, ибо у них нет уютного жилья, они такие, какими вы их видите или какими иногда слышите, внимая пению хора. Словом, ничего в них хорошего. Они могут делать что угодно, однако им не замутить прозрачную воду в бассейне, где жена директора в роскошном купальнике по одежке вытягивает ножки, и одежка эта — самого высокого качества, она обретается в заоблачных высях, недоступных для нас, массовых потребителей.

Вода в бассейне голубая, и она никогда не застаивается. Муж приходит домой после дневных трудов. Не каждому дан хороший вкус. Ребенок сегодня на продленных занятиях в школе. Директор все дела перевел в компьютер, он сам пишет программы, это его увлечение. Ему не нравится дикая природа, молчаливый лес не говорит ему ни о чем. Жена открывает дверь, и он наперед знает, что нет вещи, которая была бы слишком велика для него, чтобы он не мог ею овладеть, однако она не должна быть и слишком мала, иначе придется ее тут же откупорить. Алчность его неподдельна, она ему по размеру, словно скрипка, которую сын прижимает к плечу подбородком. Любящие супруги видятся дома не один раз на дню, ведь все у них идет от души, а белого света им не пристало стыдиться. Муж хочет остаться наедине со своей божественной женой. Беднякам приходится платить, прежде чем им позволят пристать к заветному берегу.

Женщина не успевает широко закрыть глаза. Директор не дает ей отправиться на кухню и испортить ему лакомое блюдо. Он решительно берет ее за руку. Сначала он хочет заняться с ней делом, ради этого он отказался от двух деловых встреч. Жена открывает было рот, чтобы отказать ему, но тут же вспоминает, какой он сильный, и снова смыкает губы. Мужчина способен извлечь мелодию даже из каменного лона, водя своим членом, словно смычком по громко взвизгивающей скрипке. Он постоянно заводит одну и ту же песню, исторгая оглушительные звуки, ошеломляющие, жуткие, и пожирая жену противным взглядом. Ей недостает духа, чтобы воспротивиться, она покорно следует за мужем.

Мужчина всегда наизготовку и рад своим достоинствам. И бедным и богатым дарован радостный день, но, увы, бедные не хотят одаривать богатых. Женщина нервно смеется, когда мужчина, не снимая пальто, обнажается перед ней. Он без всяких церемоний выставляет свой член напоказ. Женщина смеется громче, потом испуганно бьет себя ладонью по губам. Он угрожает ей побоями. В ней еще не отзвучала музыка с пластинки, вместе с которой вращались по кругу ее чувства и чувства многих людей, принявшие облик Иоганна Себастьяна Баха, препарированного для всеобщего удовольствия. Из пышущих жаром зарослей паха вздымается мужская плоть. Мужчины мгновенно прибавляют в росте, но труды их быстро обращаются в ничто. Не сравнишь со стволами деревьев, что неколебимо высятся в лесу. Директор спокойным тоном говорит о том, как настежь распахнет ее щель. Он словно пьяный. Слова его будто во хмелю. Левой рукой он крепко держит женщину за бедро, а правой стягивает с нее через голову одежду, легко поддающуюся его желанию. Женщина шатается под тяжестью его веса. Он громко бранится, ведь он давным-давно запретил ей надевать колготки. Чулки намного женственней, они обрамляют заветные дырки, открывают к ним прямой доступ. Он снимет с нее пробу, снимет не мешкая, раза два подряд, не меньше, — громко заявляет муж. Женщины зарастают кустами надежды и живут воспоминаниями, а вот мужчины живут мгновением, которым они владеют, и из этих мгновений при надлежащем усердии можно сложить уютную горку времени, и эта горка тоже принадлежит им. Ночью без сна не обойтись, это время для них — как потерянное. Они горят желанием и согреваются у собственного огня, пылающего в чреслах. Жена директора стала бесплодной из-за тайком принимаемых таблеток, совершенно непостижимо, ведь неутолимо алчущее сердце мужа никогда бы не допустило, чтобы из его резервуаров, заправленных до самого патрубка, больше не изливалась наружу жизнь.

Одежды ниспадают с женщины и лежат у ее ног, словно мертвые животные. Мужчина все еще в пальто, он стоит с вздыбленным членом, пронзающим складки его одежды и, словно луч света, упирающимся в камень. Колготки и трусики образуют влажное кольцо вокруг домашних туфель женщины, которые она не успела сбросить. Похоже, что привалившее счастье лишило женщину способности сопротивляться, она не в состоянии этого уразуметь. Директор тяжелым лбом уткнулся ей в живот, терзая губами и зубами волосы на лобке. Он всегда в состоянии боевой готовности, и она должна быть к этому готова. Он выпрямляется и пригибает голову жены к своему бутылочному горлышку, чтобы доставить ей смачное удовольствие. Она стреножена, и он ощупывает ее со всех сторон. Он раздвигает ей челюсти своим членом и исчезает в ее глотке. Для полноты ощущений он сильно щиплет ее за ягодицы. Он запрокидывает ей голову с такой силой, что громко трещат шейные позвонки. Он с чмоканьем елозит ртом по ее половым губам, все схвачено и все под контролем, жизнь безмолвно наблюдает за ней из его жадных до зрелища глазниц. Плод все равно созреет. Все получится, когда укладываешь людские привычки стопкой, одна на другую, чтобы дотянуться до самой верхушки и собрать урожай — для одного из нас плод так и останется горьким. Все ограничено запретами, предвестниками вожделения. На маленьком холмике не взойдет слишком обильная растительность, и наши границы простираются не дальше того, что умещается в нас, ведь в наших маленьких и хрупких кровеносных сосудах помещается немногое.

Мужчина в одиночку несется дальше. Женщине тягостно терпеть эту позу и то положение, которое она занимает у него в доме. Она пошатывается, ей приходится шире расставить ноги, он же беззаботно щиплет растительность у нее между бедрами. Мужчина обитает в аду своего каждодневного бытия, однако иногда ему нужно подняться из преисподней и попастись на сочном выгоне. Женщина обороняется лишь для видимости, ей достанется оплеуха, если она посмеет отвергнуть душу мужчины, сияющую ярким светом. Он довольно много выпил. Директора едва не выворачивает наизнанку прямо в дорогую и полную чашу собственного дома, в сумраке которого он со злобой клянет диету, навязываемую ему женой. Она не хочет впустить его. А ведь он чувствует себя таким огромным, словно он — все мужчины вместе взятые. Ему бы немного полегчало, если бы он слегка облегчился прямо здесь, между торшерами, однако ему приходится нести груз за многих из тех, кто растет как трава по берегам реки и не думает о завтрашнем утре, когда придет пора вставать и идти на работу. Его зовут Герман — гордое и властное имя. Стряхнув с женщины туфли, он распластывает ее на столе в гостиной. Любой прохожий может заглянуть в окно и позавидовать тому, сколько красивых вещей прячут богачи от чужих глаз. Она прижата к столу, ее большие груди раскинулись по сторонам, словно теплые коровьи лепешки. Сначала мужчина задирает ногу по нужде только на собственном участке, а потом выходит далеко за ворота и оставляет метку на всех углах. От него не уберечься самым укромным и тенистым закоулкам. Это нормально, как и то, что Эрос еще ни разу не воспламенил тонкие поленья их супружества, такими уж они уродились, но оставаться такими им вовсе не обязательно. Нет, директор все же ответит на объявления о знакомствах, чтобы поменять свой «форд-империал» на новую, более мощную модель. Если бы не страх заразиться недавно объявившейся болезнью, то работа в божественной мастерской его плоти кипела бы, не переставая. И в их доме тоже расклеены плакаты на черной доске объявлений: голосуйте за похоть, за независимого народного избранника. Мощные волны устремляются сквозь время, и мощно волнение страсти мужей неуемных. Манит их даль, но и то, что поближе лежит, им сгодится. Женщина рвется прочь, жаждет вырваться из этих вонючих пут, которыми связаны поленья, томящиеся в ожидании огня на пороге ее лачуги. Женщину похитили у небытия, и каждый день штемпель мужа вновь и вновь подвергает ее гашению. Она погибла. Ее ноги, механически загребающие воздух, он закидывает к себе на плечи. Со стола на пол летят предметы, принадлежащие ребенку, мягко ударяясь о ковер. Муж ее из тех, кто понимает толк в классическом искусстве. Вытянув руку, он нашаривает клавишу стереоустановки. Звучит музыка. Женщине приходится сносить многое. Смертные живы трудом и зарплатой, но ведь без музыки тоже не обойтись, не правда ли? Директор давит на жену всей тяжестью своего тела. Чтобы давить на рабочих, радостно чередующих труд и отдых, достаточно его подписи, на них ему не нужно наваливаться всем телом. Его острый шип никогда не дремлет, свисая головкой с мошонки. В груди его спит память о друзьях, с которыми он когда-то наведывался в бордель. Срывая с себя пальто и пиджак, он сулит жене новое платье. Он борется с опьянением, галстук на шее свился в петлю. Все это я хочу здесь и сейчас заново облечь в слова! Директор врубил стереоустановку на полную мощность, вращается пластинка, и музыка придает директору дополнительное ускорение. Оба его звукоснимателя с растопыренными пальцами рвутся вперед, хватая женщину покрепче. Директор должен явить миру свой член! Его удовольствие будет длиться до тех пор, пока он не достигнет дна и пока бедняки, из которых выцедили любовь, не покинут наезженную колею и не отправятся на биржу труда. Все будет длиться вечно, более того, все будет повторяться снова и снова, так говорят мужчины, когда натягивают поводья, которые когда-то с такой любовью держали в руках их матери. Да, все получится. И вот мужчина входит в свою жену, входит как по маслу, и вновь выходит из нее. Не может быть, чтобы природа допустила ошибку, мы не хотим, чтобы на этом поле росло что-нибудь другое. Он и она образуют единство плоти, и батраки, легко пускающие слезу, когда им отказывают от места, приходят в ярость, когда их жены нежно гладят испуганную забойную скотину. Мужчины любят дружить со смертью, но дело из-за этого стоять не должно. Даже распоследнему бедняку женские руки приносят в дар наслаждение, и с десяти вечера каждый из них увеличивается в размерах. Для директора время роли не играет, на своей фабрике он сам производит время, он пробивает контрольную карточку до тех пор, пока часы не взмолятся о пощаде.

Директор кусает жену в грудь, и она непроизвольно выбрасывает руки перед собой. Это еще сильнее заводит его, он бьет ее по затылку и с силой заламывает ей руки — своих старых неприятельниц. Слуг он тоже не любит. Он вбивает в женщину член. Из динамика несется громкая музыка, и тела несутся вскачь. Жена директора слегка сорвалась с резьбы, поэтому так трудно вставить лампочку в ее патрон. Муж — словно дремлющий пес, которого не стоило будить и отрывать от друзей и партнеров. Свое оружие он носит ниже пояса. Сейчас он поспешно выстрелил. Теперь уж не до спортивных достижений. Он целует жену. Он брызжет ей в ухо слова любви вместе со слюной, цветочек алый цвел недолго, не хотите ли поблагодарить его как следует? Только что он плескался и барахтался в ней, и скоро его пальцы вновь извлекут из скрипки прекрасные звуки. Почему она отворачивает голову? У природы для всех нас найдется место! Даже ничтожнейшему из нас, даже самому маленькому члену, хотя на таковой большого спроса нет. Мужчина выплеснул себя в женщину, в один прекрасный день он будет не прочь вновь восстать в полной красе и проделать с ней умопомрачительные штуки прямо в бассейне.

Сохраняя позу пловца, приготовившегося к прыжку, директор сползает с жены, а его ополоски остаются в ней. Скоро над ней снова захлопнется мышеловка домашних хлопот, и она вновь вернется туда, откуда пришла. Солнцу еще далеко до захода. Мужчина исторг из себя свой восторг и теперь, роняя слюну изо рта и слизь с гениталий, отправляется в ванную, чтобы очиститься от дневных трудов.

Местный люд смотрит на них с восхищением, ведь у них там, в округе, совсем мало спортивных девушек. Женщина убаюкивает свои заботы, Герман возлежит на ней в ночном упокоении. Сын их распоряжается другими детьми намного уверенней, чем владеет смычком. Отец занимается производством бумаги — эфемерного товара, который исчезает в пламени его страсти. Лишь пепел остается там, где взор скользит по трудам и свершеньям мужей. Женщина отводит взгляд от стола, который она накрыла, открывает клапан, имеющийся сбоку на платье, и ссыпает туда объедки, оставаясь себе верна. Сегодня семейка в узком семейном кругу пьет сладостный сок воспоминаний, льющийся из проектора. Еду подадут позже, вместе с ребенком, который копается в тарелке. Что бы ему ни говорили, он и ухом не поведет, столь безобразно и своевольно его поведение. Вот уже несколько месяцев он обещает, что станет лучше играть на скрипке, однако отец получает большое удовольствие от оплеух, которые он отвешивает этой юной и милой натуре. Вся наша страна отличается подобной расточительностью, кормясь за счет искусства и моря голодом всех своих верных заимодавцев и добропорядочных граждан, не занесенных в графу «особо ценных».

Язык у женщины словно платье, под которым все скрыто. Она отпускает себе грехи, хрустя солеными палочками, которые по телевизору выглядят намного больше, чем во рту, где они быстро теряются из виду. И все же мы сыплем этот продукт в сточные трубы наших тел, настроенных на уютный домашний вечер. Отец с нежностью кровяной колбасы склоняется над своим чадом. Сынуле непременно купят горный велосипед. Сын директора наслаждается завистью деревенской детворы, словно большой пригоршней власти. Ему бы вырваться сейчас на волю и разнести там что-нибудь на куски, разодрать в клочья. Отец отнюдь не намерен отпускать свою добычу, и сын угрюмо склоняет голову над скрипкой, чтобы исторгнуть звуки, которые можно было бы использовать для услады чувств где-нибудь в другом месте. Отцу нравится, когда его драгоценный подарок на день рождения предстает с инструментом в руках. И сам он, отец, обращается с инструментом своего ребенка, словно тот — отброшенный в сторону футляр! Ребенок должен расслабить кисть и мягко водить туда и сюда нежным смычком, пасясь на сочных лугах бессмертного искусства, великих творцов которого он вызывает к жизни с помощью величавых и знакомых звуков. Моцарт звучит жутко, как на ржавой пиле, и вы насладитесь музыкой, если вам повезет и вас вовремя стреножат, чтобы вы не улизнули и не отправились попастись на другой лужок.

Рекламными сумками-кошельками крупные банки завлекают самых мелких клиентов из малых мира сего. Даже это отребье, челядь своих родителей, жаждет иметь свой счет в банке. Через несколько лет деньги обретут прекрасную форму, предстанут в виде автомобиля, чтобы владельцу вскоре на нем разбиться, или в виде новой обстановки в квартире, чтобы быть в ней заживо погребенным. Предположим, что вам — как и сыну директора — еще нет четырнадцати, вы холосты и жизнелюбивы, но вас уже вычеркнули из списка клиентов жизни. Ведь грядущих потребителей будущего еще долго будет мучить жажда и желание стоить подороже. Возможно, кое-кто из нас станет даже кассиром в банке, для кого же иначе повсюду открыты банковские учреждения? Вряд ли для наших стариков, свое уже отслуживших. Ребенок, едва только его испекли, стремится вырваться наружу, на собачий холод. Ему нужно остыть от своего дома в целительном падении с лыж прямо в сугроб и слушать, как голосит его народ, чтобы дать ему повод для еще более громкого крика.

Побрившись во второй раз, мужчина мощной волной вновь гонит вперед лодчонку своей жены. Горы и долины ее тела с курчавящимися там и сям кущами хотя и являют прекрасную картину, однако из-за недостойного обращения ей не достает некоторой завершенности. Мужчина, принесенный ветром, творит женщину, он берет ее в оборот и раскидывает в стороны ее ноги словно увядшие кости. На ее бедрах он видит тектонические отложения Бога, но это его не останавливает, он карабкается по домашним скалам, выбирая надежный и привычный склон; ему знаком тут каждый выступ. Он не свалится со скалы, он у себя дома. Кто же откажется от возможности уютно вытянуть ноги под столом? Собственность не налагает на владельца обязательств, а вот конкурента обязывает к зависти. Уже много лет женщина движется в Книге Жизни на задней передаче, чего же ей еще ожидать? Мужчина запускает руку под юбку, прорывается сквозь преграды нижнего белья. Они ведь наедине, она под ним, а он на ней, и он хочет войти в свою жену, чтобы ощутить собственные пределы. Он, пожалуй, вышел бы из берегов, и мне кажется, вышел бы совсем скоро, если бы у него, лишенного руля и ветрил, не закружилась голова на горной тропе. И вообще, я считаю, мужчины нависали бы над нами, если бы мы время от времени не вбирали их в себя, и тогда, заключенные внутри нас, они вдруг становятся маленькими и притихшими. Женщина непроизвольно высунула язык, потому что директор нажал ей на лицевой мускул, с помощью которого змея в любой момент могла бы брызнуть ядом, ей нужно только показать, как это делается. Мужчина увлекает женщину в ванную комнату, без умолку о чем-то говоря, и наклоняет ее над ванной. Он рыщет в ее зарослях, чтобы проникнуть вглубь, не дожидаясь наступления ночи. Он разводит в стороны ее ветви и листву. Он срывает с нее остатки одежды. Волосы ее ниспадают в сливное отверстие. Он бьет ее по заднице — пусть эти ворота распахнутся, чтобы толпа, этот сердечный союз потребителей и концернов по производству продуктов жизнепитания, гудя и толкаясь, набросилась на бесплатный буфет. Мы на посту, мы несем свою верную службу. В женщину вдвигается равнозначный и равноценный орган. Он врывается в ее задницу! Собственно, это все, что мужу нужно от жизни, не считая, конечно, огромной зарплаты. Круп его сотрясается, и мужчина тратит на женщину все свое содержимое, намного больше, чем его реальные доходы, ну как после этого ей не растрогаться от такого мощного напора? Да, теперь она держит в себе всего мужчину целиком, столько, сколько может вместить, а он будет содержать ее до тех пор, пока ему нравятся ее интерьер и обои. Он наклоняет ее торс над ванной еще ниже и, как собственник этого и других подобных заведений, распахивает настежь дверь в ее заднюю комнату. Другим посетителям не позволено так основательно проветривать потаенное помещение. В нем растет губка, и слышно, как она впитывает воду и производит отходы. Никто, кроме господина директора, не наделен правом подставлять женщину под струи своего дождя и под свой водосточный желоб. Еще чуть-чуть, и он с криком облегчится, — громадный конь с клочьями пены на морде, вращая белками, тащит телегу в самую грязь. Здесь все решает он, и малолитражка супруги служит не для того, чтобы она каталась там, где ей заблагорассудится. Он уже проторил для нее хорошую колею своими залпами, которые с шумом пробили широкие просеки в лесу.

Женщина неуклюже пытается лягнуть каблуком своего неукротимого мужа. Она слышала, как его ядра, словно молотилка, бились о край ванны. Он приходит в ярость. Брызги рвоты скоро прилипнут к нему, что за жизнь, скажите на милость. Мудреное варево таит в себе слабый пол, и при этом бабы хотят еще и красиво выглядеть. Муж заставит жену соблюдать условия брачного договора. Он зажимает ей рот ладонью, и она кусает его, прилагая челюстное усилие, которое составляет несколько процентов от максимального. Он отдергивает руку. Он укрывает женщину покровом ночи, однако вставляет ей в зад свой электрический кабель — ей подсветить и себя удовлетворить. Она пытается сбросить его с себя, но силы на исходе, и ей приходится, зажмурив глаза, терпеть до конца. Он не любит необузданного поведения. Он сам необуздан. В доме разливается зияющая пустота, и признаки жизни подают лишь трущиеся друг о друга пучки волос, покрывающих пах у мужа и у жены. Их волосы, словно кустики, вывешенные по давнему обычаю на двери винного погребка, подают знак: подходи, здесь наливают! Здесь ежедневно отпускают молодое вино. Мы ведь и сами совсем не старые. Муж пускает слюни в теплое ухо женщины, убеждая ее, что мужская сила способна на все, ей не нужны никакие ухищрения и никакое оружие. Пусть жена шире распахнет свою калитку, здесь пристанище мужа, и ему уже трудно сдерживать семя, прибегая к уловкам и передержкам. Творец наш с ухмылкой выдавливает из мужчин их продукт, чтобы он привыкал буйствовать среди нас. Чередой своих быстрых ходок мужчина делит творение на части, и время тоже проходит в свой черед. Мужчина крушит кафель и зеркала в этом тенистом уголке, испытывающем неподдельную радость от своего усердия и от яркости его света. Только в женщине все по-прежнему темно. Он входит ей в зад, и она бьется лицом о край ванны. Она снова громко кричит. Он устраивается в маленькой летной кабине всерьез и надолго. Сам он, возможно, давно бы отправился на покой, но член его, следуя воле хозяина, шагает с уступа на уступ. Этот тип окунается в дерьмо так же, как купальщики ныряют с берега в море; он включает свой пылесос на полную мощность, не давая ей спуску там, за огромной горой, пока совсем не опустошит свой пыльный мешок.

2

Все закончилось, и она зовет сына, хотя заранее сыта милым обликом ребенка, единственного защитного сооружения против низовых атак мужа, который держит жену крепче, чем посетитель ресторана бокал с любимым напитком. Для члена никаких защитных одежек не требуется, и бурный поток устремляется из него по самому короткому руслу. Ребенку об этих вещах известно многое, и он с ухмылкой поглядывает на замочные скважины, сквозь которые его пытливый взгляд не раз проникал под покров тайны родительских утех. Вернувшись домой с улицы, из антимира, который детские журналы именуют волшебным миром детства, он бесцеремонно и дерзко разглядывает мать. Скользит ли улыбка по ее лицу, словно челн по поверхности вод, или оно застыло в неподвижной гримасе? Ребенок ничего не прощает матери, пристраиваясь к ней на колени в родном гнезде, построенном отцом.

Для зевак, что выстраиваются за забором, мать и сын — одно целое, они и сами устремляются друг к другу, без руля и без ветрил, как попурри из облаков на пурпурном небосклоне. Стремятся, не ведая причин; впрочем, не совсем так: ребенок жаждет набить алчный рот грязными словами, которые касаются матери и ее испачканных кровью трусиков. Ребенку все известно. У него светлые волосы и загоревшее на солнце лицо. Вечером его как следует искупают, и он как следует помолится, а потом родители как следует потрудятся над собой. И он липнет к этой женщине, пасется на ней, кусает ее за соски в наказание за то, что она позволяет отцу прочищать и расширять ее трубы и туннели. Слушайте, слушайте! Сами слова хотят теперь выговориться!

Чудесная сторона путешествия заключается в том, что однажды вы прибываете в незнакомую местность, а потом с отвращением спасаетесь оттуда бегством. Если же вам приходится оставаться друг с другом с глазу на глаз и принадлежать друг другу, являя собой семью, то, пожалуй, только папа римский, кухня и Австрийская народная партия с почтением отнесутся к этому делу и отпустят вам все грехи по сходной цене. Семья, эта стервятница, содержит себя как домашнее животное. Ребенок никогда не слушает, что ему говорят. Он сидит, склонившись над своей потаенной забавой — над грязными картинками и над своим отростком, предстающим как образчик для этих самых картинок. Сынок рассматривает свой членик, у которого часто возникают проблемы при изготовке. Дитя как скупой рыцарь сидит над тайной частной коллекцией, и в его болтливой алчности есть что-то почти человечное: ведь и у папы римского — целая библиотека подобных вещей. Семья садится за стол, и даже в бесчувственной глотке мужа отыскиваются похвальные слова для еды, которую приготовила жена. Сегодня она сама готовила! То, что расположилось на тарелке, доставляется по месту жительства, по адресу глубоко внизу, в нижней части тела, где еда подвергается активной обработке; она бродит в чреве туда и сюда, беспокойная, как молодой орел, которого швыряют из стороны в сторону сильные порывы ветра. Пища — забота жены: о еде заботятся женщины. Муж молчаливым взглядом спрашивает жену, не пора ли ему вновь сорвать ее со всех петель. А как же ребенок, ведь будет слышно, если отец сейчас ринется в ее зияющую пустоту, — она дает ему это понять и надеется, что сможет улизнуть. Однако он уже ведет ее за собой, и она подчиняется азарту мужа. Она цепляется за притолоку двери, ведущей в спальню, однако границы ей положены в ванной комнате, дверью дальше, и сегодня она их уже переступала.

Все происходит очень тихо. Сегодня муж в виде исключения пришел обедать домой. Ни о чем не ведая, человек получает животную пищу с пастбищ, раскинувшихся там, снаружи, однако он не узнаёт своих четвероногих друзей, когда ему подают их в готовом виде на тарелке. Напоследок женщине предстоит раздеться, у нас теперь много времени. Ребенок набит едой доверху, он сидит себе в школе и помалкивает. Чтобы совсем раствориться, женщина должна нырнуть в пенные волны мужчины. Он ощущает себя благородным дикарем, который отправился за покупками в мясную лавку ее тела. Семья такая маленькая, как забегаловка на вокзале, совсем одинокая, словно мужичок на одной ножке, ведь на другую ногу, на женщину, положиться никогда нельзя. Претензии мужчины, заявляющего права на собственный участок, заоблачные горные тропы которого дозволено топтать только ему, уже направлены в Общество защиты австрийских женщин от несчастных случаев. На прекрасных тропинках в округе резвится и играет он сам, но каждый день ровно в семь вечера гора выплевывает его в хищное гнездо, которое он сам смастерил из принесенных в клюве веток. «Жена уже ждет меня», — с улыбкой лжет он природе. Он ловит жену длинным лассо. Вместе они образуют пожизненное целое. Ее каморка, крохотная и голая, как память о прошлом, вбирает его в себя целиком. Женщина не умирает, она ведь как раз и рождается из плоти мужа, который в своей мысленной лаборатории уже полностью воссоздал нижнюю часть ее тела. Ему нравится выныривать из ее автоклава и как можно быстрее погружаться туда снова!