Водная пирамида: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

То ли во сне, то ли наяву опустил я глаза в синие озерные глубины. Не знаю. Я обернулся. Вокруг никого не было. Посмотрел в сторону монастыря. Павлин широко раскрыл свой хвост, казалось, что над его гордо поднятой головой висела радуга.

Я повернулся к Озеру.

Почувствовал себя еще более одиноким в синем бескрайнем просторе.

Прошли годы после того, как Мама перестала мне сниться.

А сейчас она была здесь. Настоящая, реальнее, чем когда-либо.

На ночь я остался в монастыре. В надежде, что кто-то из родных явится мне во сне. Но я не сомкнул глаз…

На рассвете я отправился к македонско-албанской границе, которая находилась совсем рядом. Пограничный пост — всего в нескольких сотнях метров отсюда. В родной стране Албании я не был с судьбоносного 1979 года, когда только здесь, единственном месте на свете, торжественно отмечалось столетие со дня рождения Сталина. Теперь на родную землю я собирался ступить, миновав обустроенный пограничный пост недалеко от монастыря, с современными строениями для работников, возвышавшимися по обе стороны границы между двумя соседними государствами, надежду на сближение которых наконец-то принесло новое время.

В 1997 году по родной Албании будто пронесся новый ураган. После недавнего падения сталинистской диктатуры и стремления на одном дыхании поймать ритм нового времени, после открытия закрытой в течение полувека страны — история здесь развивалась ускоренно. Людьми овладела одна мысль — уехать из родной страны любой ценой. Они штурмовали корабли на причалах, чтобы пересечь море и добраться до Западной Европы, а оттуда продолжить путь дальше, через океан. Переходили границу по высоким горам, бежали днем и ночью, из последних сил, в надежде на лучшее. Бежали, только чтобы убежать, от своих, от себя, бежали без оглядки, все равно куда, только бы оставить родную землю…

О, ужас, проклятие! Я, похоже, был тогда единственным, кто возвращался на родину, чтобы увидеть, что произошло за время свободы и демократии с оставшимися там членами нашей большой семьи. Видно, я, как и Отец когда-то, унаследовал судьбу идти против течения. Выглядело парадоксально: все бежали, а я возвращался!

Из ближайших родственников Отца в живых осталась только его младшая сестра, на тот момент ей было далеко за девяносто. Вся в черном, лицо грубое, только глаза лучатся свойственной ей энергией и добротой, той тихой силой, которая помогла выстоять в условиях долгого балканского лихолетья. Вокруг нее собралась вся семья: сыновья и их жены, дочери и зятья, внуки. Все уже определили себе направление, куда ехать: кто-то собрался в Австралию или Новую Зеландию, более храбрые — в Америку…

Разве не эти направления были теми, которые привлекали и Отца, когда он с семьей переходил границу? Как мало различий в желаниях людей по обе ее стороны!

Сестра Отца бодро, несмотря на несколько перенесенных ею сердечных приступов, встретила меня на пороге дома. Сквозь слезы заговорила первой:

— Я ожидала, что ты приедешь. Сегодня ночью видела тебя во сне. Склоненным над глубокими водами. Говорила тебе: не гляди в синь озерную, околдует она тебя и на дно утащит…

У меня мурашки пошли по телу. Я не мог прийти в себя, когда с такими словами, вся в слезах, обнимала меня папина сестра. Покойную Маму и живую сестру Отца соединили сны в моем сне?

Как после этого не верить судьбе?!

Разделяются или же наоборот сливаются в одно сны людей, разделенных обычной пограничной линией, придуманной, прочерченной в другое время? Тетя почувствовала мое волнение. Постаралась сама успокоиться. Последние крупные слезы скатились по ее лицу. Она была такой же, какой приезжала к нам; ей доводилось пересекать границу, только чтобы присутствовать на похоронах кого-нибудь из членов семьи. Нужно было иметь сильную душу, чтобы пережить те страшные испытания, а ведь сердце у нее давно болело. Бог даст, выдержит она, выдержит сердце до отъезда из страны последнего внука. Ее сердце. Потом будет она куковать одна, до конца, у Озера, взывать душой к родным, уехавшим из родового гнезда. А для них она превратится в живой источник силы и луч надежды…

Мне было трудно произносить правильные слова. Меня посадили на миндер, низкую лавку вдоль стены, куда по традиции принято сажать почетных гостей. Ко мне подходили люди, которых я никогда не видел, но которые были мне близкими и родными. Родственники из далекой Австралии, Америки и еще более далекой Новой Зеландии глядели на меня с многочисленных фотографий, развешанных по стенам, словно бабочки, булавкой приколотые туда навечно. Память об утраченных иллюзиях…

Сестра Отца рассказывала мне о прошлом. Она жила с сыном и дочерьми в своем собственном доме как в съемном. Когда закончилась эпоха сталинизма, открылись границы и, в какой-то степени, все же восторжествовала правда, дом им не вернули, но дали квартиру, здесь. И этого бы не случилось, не продвинься один из внуков до министра. Но прошло совсем немного времени, к власти пришли социалисты, кому-то из них приглянулась квартира папиной сестры. Но опять же кто-то другой из социалистов сказал — вдоволь настрадалась эта старушка, оставим ее в покое. Пусть себе доживает в доме. Вот, так было…

Дом оживился. Приходили близкие и дальние родственники, чтобы посмотреть на меня и поздороваться. Хотя граница уже давно была открыта, мы оставались на своих местах, будто прикованные к земле. События недавнего прошлого отучили нас надеяться на лучшее. Родственники обнимали меня, а я не знал, кто они, да и они меня никогда раньше не видели. Я смотрел на папину сестру, как она тихо говорит. Узнавал в ее глазах выражение синих глаз Отца, желание найти добрые слова для каждого, ведь добрые слова каждому улучшают настроение. Папина сестра вдруг более громким голосом обратилась ко мне:

— Наверняка, Бог привел тебя к нам в такое время. Правду сказать, Бог не очень много сделал для нас, но все-таки он не оставил нас навсегда… Я поживу еще чуток, пока и остальные члены семьи не уедут в Австралию. Так мне на роду написано. А от судьбы не уйдешь…

Я хотел было вмешаться в рассуждения старушки, после того как она сказала про силу фатального и про невозможность противиться тому, что суждено, но не мог. Я встречал такое состояние души и у других членов нашей семьи, нередко это вызывало у меня протест, но и я сам, чаще по инерции унаследованного уважения к Отцу, к старшим, молчал. Вот и сейчас у меня не было сил выступить против моей тетки. Она же, будто почувствовав мое беспокойство, продолжила:

— Отец твой, упокой, Господи, его душу, уехал как раз вовремя. Вы не видели тех мук, которые мы здесь пережили. Правду сказать, беды выпали и на вашу долю, другие беды. Проклятое время сталинское, потом китайское! Рассорили нас друг с другом. Да так здесь, на Балканах, поступали с нами всегда. Мы стали злейшими врагами, одни в глазах других. И землю, и дома наши забрали, могилы предков распахали.

Когда тетка упомянула уничтоженные могилы, что-то во мне перевернулось. Здесь, на родине моих предков, героев общей балканской саги, замыкался круг моих многолетних поисков.

Я сразу подумал о могиле папиной мамы — наверняка в свое время она была главным действующим лицом семейной истории. Мне очень хотелось узнать о ней как можно больше, и я спросил:

— Когда бабушка умерла, где ее похоронили? Не сравняли ли с землей и ее могилу?

— Несчастная моя мама, хоть в смерти ей повезло. Она ушла сразу после войны. Только ее могила сохранилась, не перепахана. Бог ее не оставил…

У нее разболелись почки. Второй сын отвез ее в больницу, в Тирану. Там ей сделали операцию. Но неудачно. Ее перевезли в Корчу, к дочери. Она прожила совсем недолго. Похоронили ее в Корче. Она была сильной женщиной. После смерти мужа оставалась столпом семьи.

Тетка поняла, что я почувствовал, когда она стала говорить про свою мать. И она была в волнении. Хрупкими были мои воспоминания о моей турецкой бабушке. Я видел ее пятьдесят лет тому назад, когда она пересекла Озеро, границу, возвращаясь из своего последнего путешествия в Стамбул. Она учила меня говорить по-турецки. Но я выучил всего несколько слов. Навсегда я запомнил выражение aç kapi, что означает «откройте дверь». Глубоко в память мне врезалась эта дверь, которую навечно, даже в изгнании, оставила мне открытой моя турецкая бабушка, дверь как символ вечных иллюзий обрести другой мир, убежать с Балкан и найти путь к спасению семьи.

Пятьдесят лет прошло после того, как не стало бабушки, и все эти годы в моей голове зрело, росло, словно миф, убеждение, что именно благодаря ей Отец вынес тяжкое бремя балканского переселенца. И вот сейчас, возможно, пришел подходящий момент узнать о жизненных перипетиях этой сильной балканской женщины. Тетка будто следила за ходом моих мыслей. Она быстро продолжила:

— Мама моя происходила из турецкого рода. Бог дал мне прожить с ней рядом полвека. Она была сильной женщиной. Жила будто несколько жизней сразу, желая добра всем нам. Она очень переживала за каждого из нас. Душа ее рвалась на части, когда уезжал кто-то из членов семьи…