Дверь снова отворилась. Вошел Олин отец. Он положил на стол длинный хлеб и стал вынимать из карманов пальто покупки.
— Что ты так поздно? Где ты пропадаешь? Уже половина девятого.
Анна Николаевна пожала плечами.
— Вечно допросы. Надоело.
— Надоело? Скучно?
Анна Николаевна покачала головой.
— Я не жалуюсь. Не приставай только.
Он снял фуражку и пальто, сел к столу и сердито закурил. Она зажгла спиртовку и принялась жарить бифштексы. Оля испуганно смотрела на них. Отчего они сердятся?
Чад пригоревшего масла наполнил комнату. Мясо шипело и подпрыгивало на сковороде.
Анна Николаевна накрыла на стол.
— Мои ноги, мои бедные ноги, — вдруг вздохнула она. — Целый день стоять. Ах, как я устала.
Она закрыла глаза и прислонилась к стене.
— Я больше не могу так жить.
Оля села на корточки рядом с ней и погладила ее ноги. Такие красивые ножки в таких красивых туфельках на каблучках. Разве они могут болеть?
— Я больше не могу так, — повторила Анна Николаевна.
Отец бросил папиросу на пол.
— Ведь ты только что говорила, что не жалуешься?
Она поставила блюдо с бифштексами на стол.
— Давай обедать.
Оля взобралась на высокий стул. Анна Николаевна старательно резала для нее мясо маленькими кусочками.
— Жуй хорошенько, деточка.
Отец отодвинул тарелку.
— Опять пережарила. Ничего не умеешь. Есть нельзя.
Она ничего не ответила, она внимательно следила за дочерью.
— Не держи вилку в кулачке, Олечка.
— Скажешь ли ты мне, наконец, где пропадала? — вдруг почти крикнул он и толкнул стол. Тарелки и стаканы жалобно задребезжали. Оля уронила вилку.
Анна Николаевна обняла дочь.
— Не пугайся, папа шутит. Вот он нам сейчас козу сделает. Ну?
И отец сейчас же протянул к Оле руку.
— Идет коза рогатая. У-у-у, забодает, — сказал он еще срывающимся от волнения голосом.