— Садитесь сюда, на диван. Поближе.
Она устраивается среди пестрых подушек, подбирает тонкие ноги в желтых чулках.
— Ах, как я рада.
Она, покачиваясь, заглядывает ему в лицо.
Он видит совсем близко ее глаза и снова, как тогда в театре, этот взгляд подступает к его сердцу, и ему трудно дышать. Она протягивает ему портсигар, сама зажигает спичку.
Мне холодно. Дайте мне шаль.
Он встает, берет с кресла шелковую шаль, пахнущую сладко и душно, и накидывает ей на плечи. Она поднимает длинные накрашенные ресницы, смотрит на него снизу вверх.
— Какой вы большой. Вы, должно быть, очень сильный.
Офицер вдруг отходит от камина.
— Надо велеть принести еще дров, — говорит он.
Она оглядывается.
— Как? Вы все еще здесь? Простите, я думала, что вы ушли. Вы, кажется, незнакомы?
Михновский жмет руку офицеру.
— Вы русский?
— Да.
— И офицер?
— Да, я служил…
— Ах, нет. Пожалуйста, без военных разговоров.
Она холодно через плечо смотрит на офицера.
— Ведь вы, кажется, их тоже не любите, — подчеркнуто говорит она, потом, улыбаясь, переводит взгляд на Михновского. — Посмотрите, Марсель. Он гораздо выше вас.
— Вы правы, — соглашается офицер.
Михновский снова сидит рядом с ней.
— Я видел вас на сцене…
Она кладет свою узкую ладонь на его руку.
— Оставьте. Я прежде всего женщина, а не артистка. И я так рада, что вы пришли. Так мы обедаем сегодня вместе? Приезжайте за мной в восемь. Я свободна весь вечер. Мы покутим… Весной так хочется безумств, — полунасмешливо, полумечтательно говорит она.
Надо благодарить или нет? Ища помощи, он оглядывается на офицера. У офицера бледное, расстроенное лицо.
«Что с ним? — смутно думает Михновский, — ведь все так хорошо».
— Теперь идите. Я знаю, у вас дела. Приезжайте в восемь.
Она доводит его до двери. Он снова целует ее пальцы, вдыхая душный запах ее духов.
— Но помните, вы обещаете вести себя…