Иисус глазами очевидцев Первые дни христианства: живые голоса свидетелей: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Некоторые ученые, в том числе, очевидно, и сам Евсевий (Церковная история, 3.39.7), понимают категории (2) и (3), «старцев» и «учеников Господних», как одну[41]: однако в этом случае трудно понять, почему Папий так подчеркивает слово «старцы» и не называет этих людей просто «учениками Господними». Это различие приобретает смысл, если добавить к тексту слова, в приведенном переводе заключенные в квадратные скобки[42]. Старцы — это люди, которые в то время, когда писал свою книгу Папий, были старшими христианскими учителями в различных городах Азии. Именно так понимал этот термин Ириней, который хорошо знал работу Папия и несколько раз (Против ересей, 2.22.5; 4.28.1; 5.5.1; 5.30.1; 5.36.1–2; 6.33.3) ссылается на предания «старцев», возможно, опираясь на его книгу[43]. Папий, пребывавший в Иераполе, как правило, не имел возможности слушать этих азиатских старцев непосредственно; однако, когда в Иераполь приезжал кто–либо из их учеников, он подробно расспрашивал их о том, чему учат старцы. Особенно интересовали его предания, полученные старцами от учеников Господних: Андрея, Петра и других. Видимая двусмысленность слов Папия связана с тем, что он принимает как само собой разумеющееся особый интерес именно к тем словам старцев, в которых передаются предания Андрея, Петра и других учеников Господних.

Не меньше, чем категории (2) и (3), смущает интерпретаторов категория (4). Почему эти двое, поименованные так же, как и категория (3) — «ученики Господни», отделены от остальных? Многие ученые полагают, что различие между категориями (3) и (4) тесно связано с разными формами глагола «говорить», применяемыми к ним — аористом expert («сказали») и формой настоящего совершенного legousin («говорили»). В то время, о котором рассказывает Папий, люди из категории (3) уже умерли, так что он может узнать со слов старцев лишь то, что они говорили когда–то в прошлом; но Аристион и Иоанн Старший еще живы — хоть и не в Иераполе — и Папий узнает от их учеников то, что они говорят сейчас. Эти двое, непосредственные ученики Иисуса, в то время, о котором говорит Папий, были видными христианскими учителями в провинции Азия. Второго из них он называет «Иоанном Старшим», чтобы отличить его от другого Иоанна, упомянутого в категории (З)[44]. Оба Иоанна были «учениками Господними», но только «Иоанн Старший» стал видным учителем азиатских церквей[45].

Многие ученые не могут поверить, что Аристион и Иоанн Старший лично знали Иисуса: либо потому, что, по их мнению, Папий говорит о времени после смерти «старцев» и, следовательно, намного позднее жизни учеников Иисуса, либо потому, что не проводят четкого различия между временем, о котором пишет Папий, и временем, когда он пишет. Однако если мы признаем, что в то время, о котором пишет Папий, большинство учеников Иисуса уже умерли, однако двое были еще живы и учили в провинции Азия, то увидим, что Папий говорит о конце I столетия. В этом, по меньшей мере, нет ничего невероятного. Сам Папий, без сомнения, был в то время молод. Он принадлежит к следующему поколению; однако вполне вероятно, что его молодость совпала по времени с окончанием жизни некоторых долго проживших учеников — тех, что были молоды во времена Иисуса. Даже если мы принимаем общепринятую дату завершения работы Папия над книгой (130 год н.э.), которая мне кажется слишком поздней — в этом нет ничего невероятного. Предположим, Папию было 20 лет в 90 году, когда еще жили престарелые Аристион и Иоанн — тогда в 130 году, когда он закончил свою книгу (как можно понять, дело всей его жизни), ему исполнилось 60. (Современник Папия Поликарп, епископ Смирнский, погиб мученической смертью в восемьдесят шесть лет — в период от 156 до 167 годов н.э[46]. Значит, в 90 году н.э. ему было от одиннадцати до двадцати лет[47].) Кроме того, Папий, по–видимому, непосредственно общался с дочерьми Филиппа благовестника (см. Деян 21:9), жившими в Иераполе[48]. Если принять, что в 90 году н.э. Папию было двадцать лет, то это также вполне заслуживает доверия. Однако, поскольку датировка его книги 130 годом, как мы уже заметили, сомнительна, то вполне может быть, что Папий родился лет на двадцать раньше[49].

Поскольку ученики Господни Аристион и Иоанн Старший в то время, когда писал Папий, были еще живы и, более того, жили достаточно близко от него (предположительно, в Смирне[50] и Эфесе), Папий мог получить представление о том, чему они учили, посредством всего лишь одного звена — кого–либо из их учеников, побывавших в Иераполе. Поэтому неудивительно, что он особенно ценил их предания, которые часто цитировал в своем труде (Евсевий, Церковная история, 3.39.7). Высказывания других упомянутых им учеников Господних отстояли от него, как минимум, на одно звено далее. Евсевий понял дело так, что Папий сам слышал Аристиона и Иоанна Старшего (Евсевий, Церковная история, 3.39.7), Ириней говорит то же об отношениях Папия с Иоанном (Против ересей, 5.33.4, также у Евсевия, Церковная история, 3.39.1). Можно предположить, что после слов, процитированных Евсевием, Папий писал о том, как отправился в путь и повидал Аристиона и Иоанна Старшего лично. (Если Папий сам слышал их рассказы, то обязательно должен был упомянуть об этом в Прологе, где рассказывал о том, какими источниками пользовался в своей работе.) Но возможно и другое: быть может, Евсевий и Ириней поняли первую процитированную Евсевием фразу из Пролога («все, что старательно разузнал в прошлом от старцев») как свидетельство того, что Папий беседовал с Аристионом и Иоанном Старшим лично. Однако более вероятно, что он получил информацию от старцев так, как объясняет далее — расспрашивая их учеников[51]. Тогда мы должны предположить, что в то время, когда Аристион и Иоанн Старший были еще живы, Папий не имел возможности путешествовать, чтобы их посетить[52], а полагался на рассказы путешественников, приезжавших в Иераполь. Это вполне объясняет то, почему Папий высоко ставит предания этих двух учеников Господних в других местах своей книги.

Как мы уже отмечали, в этом отрывке Папий говорит о прошлом. Устные предания, исходящие от учеников Иисуса, он собирал прежде, чем начал писать книгу. В то время большинство учеников Иисуса уже умерли, но двое, Аристион и Иоанн Старший, были еще живы[53]. Очевидно, речь идет о 80–90–х годах н.э. Большинство ученых полагает, что именно в эти годы были написаны Евангелия от Матфея[54] и от Луки, а чуть позже — от Иоанна. Таким образом, эти слова Папия могут рассматриваться, наряду с замечанием Луки об очевидцах (Лк 1:2), в качестве свидетельства того, как понимались взаимоотношения очевидцев и евангелистов в то время, когда писались евангельские тексты.

Нет никаких причин видеть в этих утверждениях Папия апологетическое преувеличение, поскольку они на удивление скромны. Он говорит, что к преданиям двенадцати апостолов имел доступ самое большее из вторых рук — и, как мы видим, даже не утверждает, что лично слышал Аристиона и Иоанна Старшего, а всего лишь, что узнал их учение еще во время их жизни от людей, слышавших их лично. Следовательно, мы можем доверять важнейшей информации, содержащейся в заявлении Папия: а именно — что устные предания о речениях и деяниях Иисуса были связаны с именами конкретных очевидцев. Это решительно противоречит старому предположению школы критики форм о том, что свидетельство очевидцев, лежащее в основе евангельской традиции, ко времени написания Евангелий якобы давно затерялось в многоголосой анонимной передаче предания. Не только из Лк 1:2, но и еще более из слов Папия мы видим, что это совсем не так. Папий расспрашивал своих информаторов о том, что говорили Андрей, Петр и другие ученики, а также о том, что говорят ныне живущие люди — Аристион и Иоанн Старший[55]. Из этого, быть может, следует заключить, что и другие ученики — те из них, кто прожил долго — до конца жизни повторяли рассказ о событиях, которым стали свидетелями, и, следовательно, не только были зачинателями устных преданий в первые годы существования церкви, но и оставались их авторитетными живыми источниками до самой своей смерти. Устные предания, исходя от них, не развивались далее независимым путем — они оставались связанными с очевидцами, так что люди, подобно Папию, ищущие информацию, интересовались именно тем, что рассказывали очевидцы.

Не следует придавать чрезмерного значения приведенному Папием списку из семи апостолов. Без сомнения, он, как и другие иудейские и раннехристианские авторы, использует число «семь» как символ полноты — список из семи апостолов символизирует их всех (ср. семь учеников в Ин 21:2). Уже не раз отмечалось, что список этот разительно схож со списками апостолов у Иоанна в Ин 1:40–44 и Ин 21:2. Из этого списка Папий пропускает одного ученика — Нафанаила, упоминаемого только у Иоанна, несомненно, для того, чтобы заменить его другим, у Иоанна не упомянутым — Матфеем, важным для Папия, поскольку Матфей широко известен как источник евангельской традиции[56]. Эта зависимость от Иоаннова Евангелия, несомненно, относится ко времени, когда Папий пишет свой Пролог, а не ко времени сбора преданий. Во всем этом отрывке чувствуется дух Иоанна. О Евангелии от Иоанна (который ни разу не употребляет слово «апостолы» в терминологическом смысле) напоминает настойчивое использование вместо «апостолов» слова «ученики»; возможно, впрочем, это связано с желанием подчеркнуть, что обсуждаемые люди были очевидцами речений и деяний Иисуса — что для апостола (напомним, что слово «апостол» в то время в Азии широко применялось к Павлу) не обязательно. Однако во второй фразе отрывка, с ее ссылкой на «истину», под которой явно понимается сам Иисус (ср. Ин 14:6), определенно слышится отзвук Иоанна; такой же отзвук можно предположить и в последней фразе: «живой, остающийся в душе голос» (zoës phones kai menousës). Нет ли в этом аллюзии на заключительное рассуждение Четвертого Евангелия о том, сколь долго «пребудет» (menein; см. также 1 Кор 15:6) любимый Иисусов ученик?

«Живой, остающийся в душе голос»

Замечание Папия о том, что «из книг [нельзя] почерпнуть столько сведений, сколько дает живой, остающийся в душе голос», отмечается многими, но трактуется по большей части неверно. Многие понимают его в том смысле, что Папий вообще предпочитает устную традицию книгам. Однако такое предубеждение против книг в пользу устного слова делает, по меньшей мере, парадоксальным тот факт, что сам Папий записывал собранные им евангельские предания, а впоследствии написал на основе этих преданий собственную книгу. Кроме того, мы знаем, что во время работы над книгой Папию были известны написанные Евангелия (по крайней мере, от Марка и от Матфея) и что он, хотя и сознает некоторую неполноту этих двух Евангелий, ни в коей мере их не отвергает (см. ниже, главу 9).

Чтобы понять, почему Папий предпочитает письменным источникам «живой голос», для начала следует осознать, что перед нами «топос», общее место античного дискурса. Лавдей Александер указывает на близкое сходство этой фразы с отрывком из одного труда античного медика Галена, где тот приводит «поговорку, имеющую широкое хождение среди ремесленников» и гласящую, что «получать сведения из книги — совсем не то, что учиться у живого голоса, так что это даже сравнивать нельзя»[57]. Выражение «у живого голоса» (para zôès phones) — совершенно то же, что у Папия, только Папий добавляет «и остающегося в душе» («пребывающего») (menousès). Известны также два латинских источника того же утверждения — что «живой голос» (лат. viva vox) предпочтительнее книг, причем в обоих случаях это утверждение приводится как расхожая поговорка (Квинтилиан, Наставления оратору, 2.2.8; Плиний Младший, Письма, 2.3)[58]. Очевидно, что Папий также ссылается на пословицу. В контексте научных и технических сочинений (как у Галена) эта пословица отражает ранее известное мнение, что учиться ремеслу у живого мастера, следуя его примеру и указаниям, легче, чем по книге[59]. Однако, даже если эта поговорка возникла в среде ремесленников, ручным трудом она не ограничена. Сенека применяет ее к философии, говоря, что личное общение с учителем приносит больше пользы, чем изучение философии по книгам: «От живого голоса (viva vox), разделяя с наставником его повседневную жизнь, ты получишь больше блага, чем от любого сочинения» (Письма, 6.5)[60]. В обоих случаях текстам предпочитается не длинная цепь устной традиции, а прямое личное общение с учителем. Та же фраза, используемая Квинтилианом (Наставления оратору, 2.2.8) и Плинием (Письма, 2.3) в рассуждениях о риторике, указывает на особую коммуникативную силу устного выступления оратора, которую письменный текст не способен адекватно передать[61].

Александер так подытоживает свое исследование этого топоса:

Во всех этих случаях поговорка относится к непосредственному опыту говорящего, будь то оратор или учитель, а не к передаче традиции на протяжении поколений. С устной традицией она может быть связана разве что в контексте школы[63]; но и здесь упоминаемый в пословице «живой голос» принадлежит не устной традиции, а конкретному преподавателю, обучающему учеников с помощью устных наставлений. Следовательно, как указывает Гарри Гэмбл, «Папий высоко ставит не устную традицию как таковую, а сведения из первых рук. Он старался получать информацию из первых рук везде, где только мог, и определенно предпочитал такой способ получения информации всем остальным»[64].

Историографию Александер не упоминает, и в сохранившихся до наших дней работах античных историков поговорка о живом голосе не встречается. Есть, однако, другая, равнозначная по смыслу пословица, употребляемая тем же Галеном: он пишет, что «лучше быть очевидцем (autoptês) дел мастера, чем уподобляться тем, кто правит свой путь по книгам»[65]. Эту пословицу, как и поговорку о живом голосе, Гален применяет к обучению ремеслу; однако то же выражение приводит Полибий, историк, писавший за три столетия до Галена, сравнивая историографию с врачебным искусством (12.15d.6). Об этом он говорит в ходе суровой критики историка Тимея, полностью полагавшегося на письменные источники. Стоит отметить, что Полибий вообще любит слово autoptès («очевидец»)[66], характерное, как показывает Александер, для медицинской литературы (как в приведенной цитате из Галена)[67]. Хотя само это слово у историков в целом встречается редко, Полибий использует его для описания центрального в античной историографии понятия: важность непосредственного личного знания описываемого предмета — знания либо самого историка, либо, по крайней мере, его информанта. Продолжая критику Тимея, Полибий пишет, что существуют три типа исторического (как и любого иного) изыскания: один из них основан на зрении и два — на слухе. Исследование путем видения — это непосредственное личное знание историком мест или событий, о которых он пишет: метод, высоко ценимый античными историками, которому Полибий, как и Фукидид и другие, отдавал первое место. Один из путей исследования путем слышания — чтение мемуаров (hypomnèmata) (в древнем мире тексты всегда читались вслух, даже если читатель читал их для себя)[68]; Тимей основывался на этом методе полностью, однако Полибий ставит его на последнее место. Более важна для Полибия другая форма исследования через слышание — расспросы (anakriseis) живых свидетелей (12.27.3).

Как напоминает нам Самуэль Бирског и как мы отмечали в предыдущей главе, античные историки, полагавшие, что полноценному исследованию и воспроизведению поддается лишь новейшая история, сохранившаяся в живой людской памяти, превыше всего ценили непосредственное участие историка в событиях, о которых он писал (то, что Бирског называет свидетельством); вторым по достоверности источником считались воспоминания живых очевидцев, которых историк мог лично расспросить (то, что Бирског называет косвенным свидетельством)[69]. В некоторых случаях этот источник мог расширяться и включать в себя беседы историка с людьми, расспрашивавшими очевидцев; однако общим принципом оставался личный контакт с очевидцами — и, следовательно, этот принцип нельзя понимать как общую декларацию превосходства устной традиции над письменными источниками. Разумеется, не мешал он историкам и писать собственные книги — ведь их целью, среди всего прочего, было именно зафиксировать воспоминания, в противном случае неизбежно исчезающие из памяти общества, сделать их, говоря знаменитыми словами Фукидида, «общим достоянием на все времена» (1.22.4)[70].

Именно в этот историографический контекст лучше всего укладываются слова Папия о «живом голосе». Эту поговорку, употребляемую, как мы видели, в различных контекстах, нетрудно применить и к известному предпочтению свидетельств очевидцев перед письменными источниками, свойственному лучшим историкам. К этой ситуации поговорка подходит не хуже, чем к непосредственному обучению у мастеров–ремесленников или философов. В историографическом контексте Папий предпочитает книгам не устную традицию как таковую, а доступ к живым людям, бывшим свидетелями и участниками исторических событий, — в его случае «учеников Господних». Он описывает свое исследование по образцу исторических изысканий, обращаясь к «наилучшему методу» историографов (хотя на практике, бесспорно, многие историки пользовались письменными источниками намного шире, чем предписывала им теория)[71]. То, что он сам записал собранные им предания — вовсе не парадоксально, как полагают некоторые ученые. Именно так и действовали историки. Что бы ни говорил о его глупости явно предубежденный против него Евсевий, Папий был образованным человеком[72] и, весьма вероятно, читал Полибия. Строгие историографические принципы Полибия и Фукидида стали для позднейших историков своего рода идеалом, которого надлежало придерживаться, по крайней мере, на словах. Александер полагает, что Иосиф Флавий также зависит от Полибия, когда утверждает, что писать историю Иудейской войны позволяет ему статус очевидца (autoptès) и участника событий[73].

То, что Папий оценивает свои действия как историческое исследование, возможно, подтверждает и использование им слова anakrinein в описании того, как он расспрашивал учеников старцев, приезжавших в Иераполь, о словах старцев: «Я расспрашивал (anekrinon) его о словах старцев». Этот глагол и однокоренное с ним существительное anakrisis чаще всего использовались в юридическом контексте, в значении допроса судьей участников процесса. Однако мы уже видели, что Полибий употребляет это слово, описывая, как историк расспрашивает очевидцев (12.27.3). В другом месте, критикуя Тимея, Полибий называет anakriseis важнейшей частью работы историка (12.4с.З). Дальнейшие его слова показывают, что речь снова идет о расспросах очевидцев (то есть тех, кто своими глазами видел описываемые места или события):

Глагол anakrinein встречается и в совете Лукиана Самосатского, обращенном к историку. Контекст сходен:

Предположение, что Папий сознательно использует историографическую терминологию, подтверждается и первой фразой обсуждаемого отрывка. Обычно ее переводят так:

В пользу такого понимания говорит то, что именно так Руфин перевел греческий текст Евсевия на латынь. Однако Кюрцингер предлагает другой — и очень привлекательный перевод[75]. Я включил предложения Кюрцингера в перевод, приведенный мною выше, так что первая фраза отрывка прозвучала таким образом:

Согласно такой интерпретации, Папий описывает стадии работы историка — так же и в том же порядке, как перечисляет их в своем руководстве по историографии Лукиан (сразу после процитированного нами отрывка):

В такой интерпретации слово mnëmoneuein у Папия означает не «запомнить», а «записать» — создать собрание заметок для памяти (hypomnëmato), часто упоминаемых как подспорье в работе античных историков[76]. Заметки составляли черновик: чтобы создать литературное произведение, их требовалось упорядочить и обработать. Эту стадию труда историографа Папий, если следовать нашей интерпретации, описывает словами synkatataxai (или syntaxai — чтение, предпочитаемое Кюрцингером) tais hermêneiais (что обычно переводится «изложить вместе с собственными истолкованиями»)[77]. В пользу такого понимания приведенной фразы Папия говорит многое. Его заверение в истинности того, что он рассказывает — разумеется, тоже элемент обычной историографической практики (см. Лукиан, Как надо писать историю, 39–40, 42).

Таким образом, Пролог Папия можно понимать так, что в своей работе он следовал строгому историографическому методу: провел тщательные изыскания, собрал свидетельства очевидцев, записал их в виде сырых заметок и, наконец, обработал эти заметки, придав им литературную форму. Следовательно, его предпочтение свидетельских «показаний», полученных из вторых или третьих рук, — это предпочтение историка, которому, раз уж прямое свидетельство невозможно (то есть историк не присутствовал при описываемых им событиях) — необходимы свидетельства косвенные.

Для наших целей сейчас важнее всего то, что «живой, остающийся в душе голос» — не метафора устной традиции, как считают многие ученые. Папий говорит о буквальном голосе информанта — живого человека, обладателя личных воспоминаний о речениях и деяниях Иисуса. Даже если отвергнуть предположение о том, что Папий следует методике классической историографии — смысл его слов от этого не меняется. Как мы уже видели, поговорка о превосходстве «живого голоса» над письменным источником подразумевает не превосходство устной традиции над письменной, но предпочтительность личного общения с наставником, информантом или оратором по сравнению с чтением текстов[78]. Однако Папий уникальным образом расширяет стандартное клише «живой голос», добавляя к нему «остающийся»[79] и, таким образом, подчиняя его своему контексту: речь идет о тех немногих, кто знал Иисуса, но во время исследований Папия еще «остается» среди живых.

Стоит отметить, что Иероним, в своем кратком жизнеописании Папия переведший эту часть Пролога на латынь, очевидно, понял выражение «живой голос» так же, как мы. Вся фраза целиком звучит у него так:

Иероним здесь, по–видимому, понимает Папия в том смысле, что тот предпочитал личные беседы со свидетелями записям их свидетельств в Евангелиях.

В целом заключительное предложение отрывка из Папия, в том числе «живой, остающийся в душе голос», по–видимому, лучше всего подходит к словам, непосредственно ему предшествующим: «И что говорили Аристион и Иоанн Старший, ученики Господни». Наиболее ценны для Папия слова этих живых свидетелей. Он собирал и то, что старцы сообщали о словах уже почивших учеников; однако, как ни прославленны были эти ученики, дополнительное расстояние от прямого контакта с живыми очевидцами делало эти предания менее ценными, чем сообщения о том, что рассказывают еще живущие свидетели. Таким образом, рассказывая о том, о чем он расспрашивал путешественников, приезжающих в Иераполь, Папий перечисляет учеников, которых к тому времени уже не было в живых, однако приберегает к концу источники самой ценной информации. Это — те два ученика, которые к тому времени были еще живы и доступны для путешественников, посещающих Иераполь, которые могли сидеть у их ног и затем подробно рассказывать о том, что от них услышали. Очень возможно, впрочем, что и здесь, как и в случае с семью учениками, названными по именам, числу придается символическое значение. Два свидетеля — минимальное число, подтверждающее достоверность сообщаемых сведений. Хотя живых учеников осталось всего двое — Аристион и Иоанн Старший, — их свидетельство полноценно и достоверно.

Таким образом, использование Папием слова menein («оставаться, выживать») в выражении «живой и остающийся голос» (zôês phones kai menousès) можно сравнить с употреблением того же слова Павлом, который пишет, что из более чем пятисот человек, видевших Господа, «большая часть доныне в живых (menousin heôs arti), а некоторые и почили» (1 Кор 15:6); или же, как мы уже предположили, со словами Иисуса о любимом ученике в конце Евангелия от Иоанна: «Если Я хочу, чтобы он пребывал (menein), пока не приду…» (Ин 21:22, 23). В этих текстах говорится о том, что люди, видевшие Господа, остаются в живых. Если, как я уже показывал в другом месте[80], а в этой книге покажу ниже, в главе 16, Папий считает любимым учеником и автором четвертого Евангелия Иоанна Старшего, то сходство с Ин 21:22, 23 здесь особенно уместно, и вполне возможна сознательная аллюзия. Однако ничто в нашей аргументации не зависит от этой возможности.

И снова отметим ключевую мысль Папия: он вовсе не считает, что в евангельских преданиях отражены сведения, давно потерявшие живую связь с изначальными рассказами очевидцев. Ведь если устная традиция независима от очевидцев — какая разница, живы они или нет? Однако Папий полагает, что ценность устных преданий прямо связана с их происхождением от живых очевидцев, повторяющих свое свидетельство и способных его подтвердить[81]. Правда, свидетельства из вторых рук о том, что говорили уже умершие очевидцы, также имеют ценность; однако все утверждение Папия в целом подразумевает, что ценность устного свидетельства уменьшается по мере отдаления от непосредственных очевидцев событий. То время, о котором пишет Папий — когда он собирал предания, — было последним периодом, когда такая работа была еще возможна; именно поэтому Папий занялся сбором преданий, записал их и впоследствии составил из них книгу. Разумеется, не случайно, что в этот же период были написаны Евангелия от Матфея, Луки и Иоанна.

Из тех преданий о речениях и деяниях Иисуса, что собрал Папий, до нас дошли в сохранившихся фрагментах его труда очень немногие. Из замечаний Евсевия ясно, что Папий записал множество евангельских преданий, в особенности исходящих от Аристиона и Иоанна Старшего, и что многие из них не имели параллелей в наших канонических Евангелиях (Евсевий, Церковная история, 3.39.7, 12, 14). Однако можно предположить, что в большинстве своем это были варианты рассказов и изречений Иисуса, известных нам по Евангелиям, из которых во время составления книги Папий знал как минимум Евангелия от Матфея, Марка и Иоанна. (Возможно, книга Папия состояла из собрания евангельских преданий с комментариями. В этом случае она принадлежала к хорошо знакомому нам античному жанру авторитетного текста [зачастую — записанного устного учения] с комментариями, которые, как считалось, необходимы учащимся, чтобы полностью понять и оценить текст. Папий, по всей видимости, предлагал читателю не столько свои собственные комментарии [по крайней мере, их сохранилось ничтожное количество], сколько комментарии столь почитаемых им старцев.)

Этот отрывок из Пролога Папия полезно сравнить с Прологом к Евангелию от Луки, возможно, написанным примерно в то же время, когда Папий занимался сбором преданий, описанным в этом отрывке. В своих взаимоотношениях с очевидцами Лука подобен тем, кого Папий именует «старцами» (хотя, возможно, сам этот термин употреблялся только в Азии). Иными словами, Лука слышит предания непосредственно от очевидцев. Как пишет Мартин Хенгель:

[41] Например, Орчард в: В. Orchard and H. Riley, The Order of the Synoptics: Why Three Synoptic Gospels? (Macon: Mercer University Press, 1987) 176.

[42] В этом отношении убедительна интерпретация этих слов Папия, предложенная J. Chapman, John the Presbyter and the Fourth Gospel (Oxford: Clarendon, 1911), 9–27. Ту же интерпретацию принимают: Kôrtner, Papias, 114–122 (однако его мнение, что старцы были странствующими учителями, вызывает сомнения); В. Reicke, The Roots of the Synoptic Gospels (Philadelphia: Fortress, 1986) 155; M.Hengel, Die johanneische Frage, 79.

[43] Chapman, )ohn the Presbyter, 13–16.

[44] О значении этого именования см. ниже, в главе 16.

[45] Chapman, John the Presbyter, аргументирует в пользу того, что речь идет об одном и том же Иоанне; однако тогда остается непонятным, почему Папий упоминает одного человека два раза подряд.

[46] Об этой датировке см.: Lightfoot, Harmer, and Holmes, The Apostolic Fathers, 131–132.

[47] Таким образом, все, что пишет о Поликарпе Ириней, вполне заслуживает доверия, если мы идентифицируем упомянутого им Иоанна как «Иоанна Старшего»: «как он говорил о своих встречах с Иоанном и с теми остальными, кто своими глазами видел Господа, о том, как припоминал он слова их, что он слышал от них о Господе, о чудесах Его и Его учении» [по: Евсевий, Церковная история, 5.20.6; англ. пер. R.M.Grant, Second–Century Christianity, (London: SPCK, 1946), 116]. См. ниже, главу 17.

[48] Евсевий, Церковная история, 3.39.9. Евсевий, как и его предшественники, смешивает этого Филиппа с апостолом Филиппом, одним из Двенадцати, которого упоминает Папий в цитируемой нами фразе. Однако, если бы апостол Филипп жил в Иераполе, Папию не пришлось бы расспрашивать о том, что он рассказывал, людей из других городов.

[49] См. Bartlet, "Papias's Exposition", 17: «не позднее 60–го года н.э., а возможно, и ранее».

[50] Аристион — это, возможно, Аристон, который в «Постановлениях апостольских» (7.46) упоминается как первый епископ Смирны. Историческую оценку связи Аристона со Смирной см. у: В. Н. Streeter, The Primitive Church (London: Macmillan, 1929) 92–97.

[51] Это более вероятно, чем мнение Чепмена (]ohn the Presbyter, 30–31), что Папий вначале пишет о своем основном источнике — непосредственных рассказах старцев, а затем об источнике вторичном — рассказах их учеников, приезжавших в Иераполь.

[52] Chapman, John the Presbyter, 31, пишет: «Если только они жили не очень далеко, непонятно, почему Папий не мог взять на себя труд познакомиться с ними лично. Судя по всему, Иоанн жил в Эфесе, а Аристион в Смирне, соединенных с Иераполем столбовыми дорогами». Однако мы не знаем, какие личные обстоятельства могли удерживать Папия в родном городе; тем более, вполне возможно, что период, когда он уже собирал предания, а Аристион и Иоанн были еще живы, длился не слишком долго.

[53] Reicke, The Roots, 154–155, не замечая, что два ученика Господних в это время были еще живы, полагает, что Папий собирал предания около 100 года н.э.

[54] Если сообщение Папия о Евангелии от Матфея исходит, как и его сообщение о Евангелии от Марка, от «старца» (то есть, возможно, от Иоанна Старшего), следовательно, он мог знать (или узнать) Евангелие от Матфея в тот период, когда собирал предания. Однако из слов Евсевия не совсем ясно, основаны ли слова Папия о Евангелии от Матфея на сообщении «старца».

[55] Это замечание делает В. Gerhardsson, Memory and Manuscript: Oral Tradition and Written Transmission in Rabbinic Judaism and Early Christianity (ASNU 22; Uppsala: Almqvist and Wiksells, 1961) 206–207.

[56] Список Папия окажется еще ближе к спискам Иоанна, если мы предположим, что Матфея он отождествляет с Нафанаилом (поскольку эти имена имеют схожее значение), а двух неназванных учеников в Ин 21:2 считает Аристионом и Иоанном Старшим: см. Hengel, Die johanneische Frage, 80–83.

[57] Galen, De comp. med. sec. loc 6 pref. (Kühn XII.894.1–4), цит. по: L.A.Alexander, "The Living Voice: Scepticism toward the Written Word in Early Christian and in the Graeco–Roman Texts," in D.J.AClines, S.E.Fowl, S.E.Porter, eds., The Bible in Three Dimensions (JSOTSup 87; Scheffield: Scheffield Academic, 1990) 224–225; L.A.Alexander, The Preface to Lukes Gospel (SNTSMS 78; Cambridge; Cambridge University Press, 1993) 83. (Приводится перевод Александера из второй книги.)

[58] Alexander, "The Living Voice", 227.

[59] Alexander, The Preface, 83.

[60] Alexander, "The Living Voice", 232.

[61] Там же, 226–227; Byrskog, Story, 106–107.

[63] Там же, 232–233.

[64] H.Y.Gamble, Books and Readers in the Early Church (New Haven: Yale University Press, 1995) 30–31.

[65] Galen, Temp. med. 6 pref. (Kühn XI. 796–797), также цитируется в: Galen, De libr. propr. 5 (Kühn XIX. 33); оба отрывка приведены в переводе Alexander, "The Living Voice", 228; ср. Alexander, The Preface, 83.

[66] Об использовании этого слова у Полибия см. Alexander, The Preface, 35–36.

[67] Alexander, The Preface, 121–122.

[68] Ср. B. Gerhardsson, The Reliability of the Gospel Tradition (Peabody: Hendrickson, 2001) 113–114.

[69] Byrskog, Story, 48–65; см. также Alexander, The Preface, 33–34.

[70] Цит. по: Лукиан, Как надо писать историюr 42. Геродот также говорил, что пишет «для того, чтобы [память о] прошлом не изгладилась со временем» (1.1). См. Byrskog, Story, 122–123.

[71] D.Aune, "Prolegomena to the Study of Oral Traditions in the Hellenistic World", in H.Wansbrough, ed., Jesus and the Oral Gospel Tradition (JSNTSup 64; Scheffield: Scheffield Academic, 1991), 81, также полагает, что Папий «видел в себе историка»: см. также D. Aune, The New Testament in Its Literary Environment (Philadelphia: Westminster, 1988) 67 (Русское издание: Ауни Д. Новый Завет и его литературное окружение. — СПб.: Российское Библейское общество, 2000. — Прим. ред.).

[72] О его знании риторики см.: Kürzinger, Papias, 43–67.

[73] Alexander, The Preface, 38–39; цит.: Полибий, 3.4.13 и Иосиф Флавий, Против Лпиона, 1.55.

[75] Kürzinger, Papias, 77–82.

[76] G. Avenarius, Lukians Schrift zur Geschichtsschreibung (Meisenheim am Glan: Hain, 1956) 85–104; С. B. R. Pelling, "Plutarch's Method of Work in the Roman Lives", JHS 99 (1979) 94–95.

[77] Лукиан, Как надо писать историю., 24, 43 (ср. 34) использует слово hermèneia в обычном смысле — «литературная обработка»; однако его нельзя полностью отождествлять с тем же понятием у Папия, поскольку у Папия это слово стоит во множественном числе. Вероятно, речь идет о стадиях литературной обработки.

[78] Это, по–видимому, верно для всех случаев, которые приводит Александер, и даже для знаменитого рассуждения из «Федон» 276а.6–10, в котором Платон несколько иным языком выражает мысль о превосходстве устной речи над письменной (см. Alexander, "The Living Voice", 237–238).

[79] Возможно, Папий вспоминает 1 Петр 1:23, где о слове Божьем говорится: logou zôntos theou kai menontos, однако это выражение он использует в совершенно ином контексте. Разумеется, Папий не ожидает, что слова очевидцев будут пребывать вечно, как слово Божье (см. 1 Петр 1:25) вследствие своих божественных свойств.

[80] Bauckham, "Papias and Polycrates".

[81] Ср. Byrskog, Story, 252: «Необходимость сверки с источником делается настоятельной сразу, как только древний автор чувствует, что ход времени отделяет (sic!) его от интересующих его событий».