— Ты сказал, что труп пока не опознан. А сам называешь ее Хеленой.
— Разве? Надо следить за речью… Просто я окрестил ее Хеленой… для, так сказать, конкретности мышления.
— Почему именно Хеленой?
— Ее нашли у озера Дель, неподалеку от Хеленевика.
— Хеленевик? Никогда не слышала.
— Деревушка в несколько домов по другую сторону шоссе. Красивые дома, красивые виды.
— Значит, Хелена?
— Да… я думаю о ней как о Хелене. И думаю о ее детях.
Винтер заметил, как Лотта поежилась — скорее, от его слов, чем от вечерней прохлады.
— Тогда надо как можно скорее установить ее личность, — тихо сказала она. — И место жительства.
Он не ответил.
— Я что, не права?
— Конечно, права… но знаешь, у меня приступ пессимизма. Опять надо спускаться в ад. Раз за разом спускаться в ад. Может, это только сегодня вечером… Может, придется дожидаться, пока кто-то позвонит и пожалуется, что она не платит за квартиру.
— Когда это будет!
— Четыре месяца, — со знанием дела произнес Винтер и снова сел.
— Шутишь!
— Хорошо бы… хорошо бы это была шутка.
— А ты поделился своим пессимизмом с сотрудниками?
— Конечно же, нет.
— По-моему, это и есть твоя главная проблема. Не только в этом случае. Всегда.
— Что ты хочешь сказать?
— Ты знаешь, что я хочу сказать.
— Я постоянно делюсь с коллегами. Это само собой разумеется. Входит в работу.
— Но не пессимизмом.
— Нет. Пессимизмом — нет.
— А со мной делишься. В том числе и пессимизмом.
— Куда ты клонишь? — Он поднял бокал.
— Ты прекрасно понимаешь, куда я клоню.
Он молча отпил вина. Во рту разлилась приятная горьковатая прохлада.
— Одиночество — тяжелый груз, — сказала Лотта. — Поверь мне, я знаю, о чем говорю. И приехал ты сегодня не затем, чтобы повидаться с заброшенной сестрой. Ну ладно, ладно! — Она подняла руку, предупреждая его возражения. — Ты приехал не только повидаться с заброшенной сестрой. Тебе надо было окатить кого-то своим пессимизмом, вылить его на чью-то голову… избавиться. И тогда ты сможешь продолжать работу.