Польша против СССР 1939-1950 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И как раз таки ради этой благородной цели презревший условности бравый генерал Люциан Желиговский выходит из подчинения родной польской армии и проводит на «захваченной» территории, что была названа Срединной Литвой, так называемые выборы в так называемый Виленский сейм, который — бывают же такие совпадения, — в феврале 1922 г. принимает постановление о присоединении Виленской области к Польше. В результате почти вплоть до начала Второй мировой войны Литва и Польша формально находились в состоянии войны. Заметим в скобках, что вступившие в Западную Украину и Белоруссию в 1939 г. советские войска подобной изворотливости не проявили, а потому на них прочно наклеили ярлык агрессора. Да что ж тут поделаешь, видно, не в каждой армии найдется «бунтарь-одиночка» вроде Желиговского, личность и подвиги которого остались недооцененными не только российскими, но даже и американскими историками. В частности, Р. Пайпсом в его «Истории Советской России (М., Прогресс, 1990. С. 252): «...в ходе советско-польской войны советские войска освободили Вильно... 12 июля 1920 г. ...был подписан мирный договор с буржуазным правительством Литвы... хотя в дальнейшем это не спасло Литву от потери Вильно, захваченного польским грабителем Желиговским...»[5] Впрочем, справедливости ради, отметим, что романтиком в каком-то смысле Желиговский все-таки был, ибо уже во время Второй мировой войны пытался проповедовать идеи федерации славянских государств...

А теперь оставим в покое Желиговского и рассмотрим очередную польскую авантюру, ибо, как очень скоро выяснилось, от изящного «заглатывания» Вильно и его окрестностей чувство легкого территориально-исторического голода у новой Польши не ослабело. И, видимо, исходя из принципа «Польша везде там, где есть поляки», государство романтиков (если судить по классикам польской литературы), которое с извечным призывом «За вашу и нашу свободу» должно было прирастать и впредь, попыталось заодно откусить и часть Латвии. Забыв о том, что еще совсем недавно Латвия была верным союзником Польши в борьбе с Россией, польские «каталы» пустили в ход уже опробованную крапленую карту, а именно «вспомнили» о беззащитных поляках, белорусах-католиках и латгальцах, чересполосно проживавших в районе от бывшего Двинска (Даугавпилса) до Белоруссии. Но наученные горьким опытом соседей латыши уступать не захотели, да и поляков на спорных территориях было все-таки маловато. Так что по зрелому размышлению «романтики» ограничились отступными, стребовав с независимой Латвии для своих небедных соплеменников кругленькую сумму в качестве компенсации за земельные наделы, конфискованные у 130 польских землевладельцев во время земельной реформы 1920 г. На том пока и остановились. Вот только успокоились ли? Вторая мировая показала, что нет.

Впрочем, до Второй мировой оставались еще почти двадцать лет мирной жизни, которые Польша употребила во благо своих граждан. И не беда, что это благо зиждилось на ущемлении прав не относящихся к ней народов. Ведь правда всегда на стороне победителей. Особенно когда они за свои ратные подвиги получают землю в качестве военных поселенцев, а следовательно, и возможность обеспечить безбедное существование себе и своей семье. Что же то тех, кто проживал на этой земле раньше, в частности украинцев и белорусов, то ничего, потеснятся как побежденные, таков их удел.

Отдельный разговор — захваченные в ходе «освободительных» походов на восток советские военнопленные, а их число на территории Польши, по разным данным, составляло от 150 до 170 тыс. человек, а также военнослужащие белых частей. С точки зрения поляков, какой-либо разницы между ними не существовало, для них они были русские, а значит, исконные враги. Из попавших в плен красноармейцев 70 тысяч погибли от голода и болезней в лагерях молодого польского государства, по утверждениям польских же историков, уже тогда стремившегося к построению подлинной демократии. Хотя чему тут удивляться, если издавна культивировавшаяся в польском обществе неприязнь к России как к главному врагу Польши переросла в активную, ничем не прикрытую ненависть ко всем русским без разбору. Неважно, кем они были, пленными красноармейцами или интернированными белыми казаками. Красноречивое свидетельство тому можно найти в журнале «Родина». Вот воспоминания одной из прибывших из польского плена (лагерь Брест-Литовск) в марте 1920 г.: «Комендант обратился к нам с речью: "Вы, большевики, хотели отобрать наши земли у нас — хорошо, мы дадим вам земли. Убивать я вас не имею права, но я буду так кормить, что вы сами подохнете". 13 дней мы хлеба не получали, на 14-й день, это было в конце августа, мы получили около 4 фунтов хлеба, но очень гнилого, заплесневелого... Больных не лечили, и они умирали десятками... В сентябре 1919 г. умирало до 180 человек в день»[6].

Так поступали с красными, представителями армии Советов, которая в сознании польской военной и политической элиты была нечем иным, как армией быдла, и человеческого отношения не заслуживала по определению. Ничуть не лучше, а порой даже и хуже — с белыми. В том же номере журнала «Родина» имеются сведения о тяжелой участи интернированных деникинцев, а они были отвратительны не только своей русскостью как таковой, но и тем, что в отличие от большевиков не признавали самого факта отделения Польши от России.

Ушедшие из Одессы в начале 1920 г. под натиском красных войска генерала Бредова решили двигаться на соединение с поляками. При этом участник этих событий генерал Штейфон писал, что о поляках белые не имели никаких сведений, за исключением того, что Польша тоже воюет с Совдепией[7]. Надо признать, что поначалу поляки отнеслись к прибывшим белым войскам неплохо и даже как будто шли переговоры о выделении им участка фронта для ведения совместных боевых действий против красных. Но так было лишь до тех пор, пока ситуация на фронте складывалась в пользу красных. Впоследствии бредовцы были интернированы с условием временного пребывания на территории Польши до возвращения к Деникину при условии сдачи оружия и обозов. Но как только они сдали оружие, их тотчас же загнали в лагеря для интернированных, которые по сути являлись концлагерями. Не в счет было и то, что еще совсем недавно Деникин содействовал отправке в Польшу бригады Зелинского, сформированной на юге России из польских беженцев, и возвращению тех же самых беженцев на родину.

Когда же положение на фронте изменилось в пользу начавших наступление польских войск, бредовцы и вовсе превратились в глазах поляков в ненужную обузу. Со всеми вытекающими последствиями. Материальная помощь с Запада, который формально являлся союзником белых, до лагерей, в которых находились военнопленные, не доходила. Содержались они в совершенно неприспособленных зданиях с окнами без стекол, где им приходилось спать прямо на земле, переносить издевательства и избиения. Случалось, что по баракам стреляли, видно, кипела душа у храбрых польских охранников от одной мысли, что русские, пусть и пленные, топчут священную польскую землю. Адъютант генерала Бредова Циммерман впоследствии вспоминал: «Один из полковников, заведовавших лагерями, в резкой форме спросил меня: понимаю ли я, что я нахожусь в пределах польского государства и что обращения к иностранным военным миссиям совершенно неуместны и могут лишь иметь отрицательные последствия... В военном министерстве сидели почти исключительно "пилсудчики", относившиеся к нам с нескрываемой злобой... Они ненавидели старую Россию, а в нас видели остатки этой России...»[8] О том же писал и генерал Промптов: «Полгода войска и беженцы протомились в польских лагерях за проволокой, без денег, в одежде и обуви, пришедших в негодность, на крайне скудном пайке... Отношение поляков, чрезвычайно любезное, предупредительное и заискивающее поначалу, пока мы были вооружены и представляли силу, сменилось недоброжелательностью и презрением после того, как мы сели за проволку». Неудивительно, что в свете этих мрачных обстоятельств, крокодиловы слезы, проливаемые ныне польской стороной по поводу горькой участи соотечественников, попавших в советские лагеря в 1939 г., вызывают сочувствие далеко не у каждого. Что делать, шановни панове, как аукнется, так и откликнется.

Впрочем, панове, кажется, никогда и не скрывали, что в данном вопросе руководствоваться общепринятой логикой они не собираются и вовсю оперируют навязшими в зубах двойными стандартами. А потому рассуждают, видимо, следующим образом: как можно сравнивать заморенных голодом красноармейцев с польскими офицерами, если первые ничтожные лапотники, а вторые цвет нации? Кстати, по крайней мере в частных беседах подобную точку зрения автору слышать приходилось. Но и это еще не все. Ибо существует еще одна не менее научно-фантастическая версия, в соответствии с которой межвоенная Польша, захватывая чужие земли и гноя в лагерях сотни тысяч военнопленных, на самом-то деле спасала Европу от большевизма. Вставала, так сказать, живым щитом на пути у чуждых цивилизации бесчисленных орд. Понятно, что полякам сознание своего исторического «величия» — словно бальзам на душу, вот только известен ли спасенной Европе сам факт спасения, доселе неведомо.

Обидно, однако, другое. А именно то, что сегодня, в период относительности всех принципов, наверняка найдутся оправдатели для этой польской галиматьи, видя ее первопричину в закономерной реакции поляков на многие годы их вынужденного рабства в составе Российской империи. Вот только доводы в защиту этого тезиса будут у них слабоватые, ибо давно и широко известно, что проклятый русский царизм как-либо персонально, по национальному признаку, поляков не притеснял, и на территории Российской империи они пользовались правами ничуть не меньшими, чем прочие населявшие ее народы, а в западных губерниях даже представляли собой привилегированный слой. Даже присягу в русской армии поляки произносили на родном языке, что тем не менее не мешало им относиться к ней в высшей степени формально.

Что же касается пресловутой цивилизованности, которой панове так любят кичиться, то, как вы, надеюсь, уже успели заметить, до сих пор у нас с Вами не было ни малейшей возможности в ней удостовериться. В конце концов, не считать же самым ярким из ее проявлений уже упомянутое выше массовое уничтожение русских военнопленных в польских лагерях. Или варварскую расправу над делегацией советского Красного Креста в 1919 г. А ведь тогда польских жандармов не остановило даже то обстоятельство, что наивные большевики поручили руководство ею поляку, известному революционному деятелю Брониславу Весоловскому, который был соратником по борьбе с проклятым царизмом аж самому Пилсудскому! Ан нет, не договорились. Весоловского сочли предателем и недрогнувшей рукой порешили, а наконец свободная (от чего?) польская пресса пропела его убийцам панегирик: «...Все это совершили храбрые воины, с огнем кладущие жизнь за отчизну. Расстрел этой якобы миссии Красного Креста был типичным актом коллективного самосуда, каковой представляет собой явление самозащиты общества, когда оно не доверяет эффективности официальной юстиции... Подсудимые признаются в убийстве членов советской миссии, считая, что они не несут никакой вины, так как действовали из идейных соображений...»

А теперь признайтесь, такая постановка вопроса вам ничего не напоминает? А именно революционную законность, в которой премного преуспели столь ненавистные «цивилизованным» полякам большевики? Одно непонятно: почему же их тогда возмущало ровно такое же «вероломное» отношение с противоположной стороны? Похоже, тут снова либо проблемы с логикой, либо с (не к ночи будь помянутыми!) двойными стандартами. Дескать, свою блистательную цивилизованность следует демонстрировать только перед теми, кто ее достоин, остальным и чего попроще сгодится. Особенно этим дикарям русским. Даром что их всемирно знаменитый писатель А. П. Чехов однажды заметил, что по-настоящему интеллигентному человеку бывает совестно даже перед собакой.

И все же не будем уж очень увлекаться выводами и обобщениями. Для них еще наступит свой срок, а пока продолжим анатомировать голые факты истории. В частности, послевоенного государственного строительства изрядно расширившейся Польши, которая мгновенно позабыла о взятых на себя обязательствах. Так, согласно Рижскому мирному договору она обещала Советской России предоставить белорусам, русским и украинцам, оставшимся на отошедших к ней территориях, все права, обеспечивающие свободное развитие культуры, языка и выполнения религиозных обрядов, а УССР и РСФСР согласились возвратить полякам различные военные трофеи, все научные и культурные ценности, вывезенные с территории Польши начиная с 1 января 1772 г., когда часть Польши была включена в состав Российской империи. Однако благие намерения с польской стороны так и остались на бумаге, и очень скоро новая Польша стала вести себя как государство одной нации. Какой — нетрудно догадаться. А то, что в восточных воеводствах Польши — на так называемых Восточных окраинах — даже по официальным данным поляки составляли всего 39,7% — не смущало никого. Хотя нет, пожалуй, все-таки смущало, раз уж поляки немедленно взялись за колонизацию этих земель.

Но была и другая причина для подобного рвения, выражавшаяся в понятной заинтересованности польских крестьян, которые, как и в России до революции, не могли похвастать большими наделами. Неблагоприятную ситуацию подогревало и то обстоятельство, что по всей Польше, в отличие от соседней России, оставались нетронутыми крупные поместья. А это, в свою очередь, нервировало подверженный красной заразе простой люд, то и дело порывавшийся поделить излишки земли. Да и неудачно начавшаяся война с Советами общего настроя не улучшала. А потому, дабы избежать нежелательных последствий, а заодно и заманить селянина в армию, польскому правительству пришлось пообещать земельную реформу.

Затем, когда наступление Советов все-таки отбили, земельный вопрос со всей своей остротой встал вновь. И вновь зажиточные соплеменники вернувшихся с фронта польских крестьян не пожелали делиться излишками, причем до такой степени, что в 1921 г. в Польше законодательно была закреплена неприкосновенность частной собственности. Которая тем не менее не распространялась на присоединенные «восточные окраины» и их обитателей: украинцев, белорусов и русских. Напротив, там допускалось разделение государственных имений, имений с плохим ведением хозяйства и принадлежащих лицам, враждебным польской нации. Кроме того, разрешалось выкупать за мизерные суммы излишки земли за Бугом, то есть у землевладельцев бывшей Российской империи.

Как раз-таки за Бугом польские реформаторы и развернулись: излишки земли выкупили и раздали ветеранам боев с Советами, так называемым осадникам, то бишь военным поселенцам-колонистам. Таким образом начали возникать поселки колонизаторов из бывших польских военных на украинских и белорусских землях. Их созданием польские власти убивали двух зайцев: и окраины больше на Польшу смахивать стали, и народу для догляду за гражданами, не желающими стать поляками, прибавилось. Что, собственно, никем и не скрывалось. Тот же Винценты Витое, борец за крестьянские права, лидер Народной партии (Стронництво Людовэ), сидевший при Пилсудском за защиту крестьян, откровенно заявлял, что только польский крестьянин в состоянии закрепить за Польшей земли на «восточных окраинах», поскольку он их освоит и защитит. В связи с чем на ум приходит история США, где в свое время тоже осваивали пространства и защищали их от дикарей.

По данным «Энциклопедии истории Беларуси», только на территорию Западной Белоруссии в период 1921-1939 гг. с этнически польских земель было переселено около 300 тыс. так называемых осадников, а также разных категорий чиновников и рабочих. Так в Западной Белоруссии вместо обещанной культурной автономии началась политика сплошной полонизации. В том числе и путем крутых мер в отношении местной системы образования. «Несмотря на то что в Версальском (статья 2), Рижском (статья 7) договорах и в конституции Польской Республики (статьи 111-116) за белорусами в составе Польши признавалось самостоятельное политическое, культурное и экономическое развитие, только до марта 1923 года из 400 существовавших к моменту аннексии белорусских школ были закрыты все, за исключением 37. Одновременно там было открыто 3380 польских школ, преимущественно в послевоенное время»[9]. Количество белорусских школ систематически сокращалось, и в 1938-1939 школьном году оставалось 5 общеобразовательных польско-белорусских школ, 44 школы с белорусским языком, как одним из предметов, и 1 гимназия. Та же участь постигла белорусские учреждения культуры и общественные организации.

«Православная церковь, как в украинских, так и в белорусских областях, в межвоенной Польше подвергалась тяжелым преследованиям. По данным организаций обоих меньшинств, 1300 церквей были преобразованы в католические, частично с кровопролитием»[10]. Однако и эта бесстрастная объективность немецких исследователей не отражает безрадостной картины во всей ее полноте, а потому мы дополним ее сведениями о физическом уничтожении православных церквей поляками, приведенными в статьях и проповедях архиепископа Серафима (Соболева), современника тех событий: «Самое разрушение церквей производится вандальским способом. Неожиданно ночью, под охраной пулеметов, появляется отряд полицейских, иногда с арестантами, и к утру церковь уничтожается до основания. При этом бывают случаи ужасного кощунства над св. Дарами и другими священными предметами нашего религиозного почитания. Священники и прихожане, которые пытаются защитить святыни, избиваются полицией, арестовываются и предаются суду. Все жалобы высшим властям остаются безответными»[11]. Показателен и тот факт, что тогда же, а именно с 1938 г., из немногочисленных чудом уцелевших православных церквей поляки целенаправленно изгоняют русский язык. При этом запрещаются, как проповеди на русском языке, так и церковное делопроизводство. Тем самым новая польская власть дает понять, что искоренение всего русского на восточных окраинах является одним из основных направлений внедрения «более высокой польской цивилизации».

Об этом же писал в своих воспоминаниях один из видных белорусских националистов Я. Малецкий: «Перед тем как разразилась Вторая мировая война, жизнь в Западной Белоруссии находилась под тяжелым прессом польского национализма. Белорусское национальное движение едва дышало под непрестанными преследованиями польских полицейско-административных властей, которые тешили себя видением уже в ближайшем будущем уничтожить на белорусских землях все белорусское»[12].

Попытки же белорусской интеллигенции хоть сколько-нибудь ослабить давление и установить более-менее нормальные отношения с польскими властями неизменно терпели крах. По свидетельству все того же Я. Малецкого, современника описываемых событий, это не удалось даже незначительной группе «полонофилов». Их лидер Радослав Островский быстро впал в немилость у поляков и во второй половине 30-х годов был переведен работать учителем в Лодзь. «Да и как могло развиваться среди белорусов полонофильство, когда польское правительство цинично пророчило, что через 50 лет на территории Жечы Посполитой (Польской республики) и следа не будет чего-либо белорусского, и ради этого виленский, новогрудский и белостоцкий воеводы глушили минимальные проявления белорусской культурно-национальной деятельности среди народа?»[13]

На украинских землях дело обстояло не лучше. Вот что рассказывает об этом участник 2-й мировой войны, историк и публицист Збигнев Залусский: «Только на Волыни в 1938 г. в костелы было преобразовано 139 церквей, разрушено 189, оставлены действующими лишь 151. И так шаг за шагом ликвидировались украинские культурные или же хозяйственные учреждения в бывшей Восточной Галиции... Опять же на Волыни, на селе, где 80% населения составляли украинские крестьяне, из 2 тысяч общеобразовательных школ только 8 было украинских, а в 500 украинский использовался в качестве второго»[14].

В Восточной Галиции в 1922 г. было 2247 польских школ, 2426 украинских и ни одной двуязычной, однако всего через 3 года положение радикально изменилось: польских школ стало 2325, украинских 745 и двуязычных 745. Да и в других частях нового польского государства, население которых составляли славянские меньшинства, ситуация была ровно такая же. Переговоры с украинцами об учреждении для них национального университета окончились провалом, правительство отвергло доводы украинской стороны относительно создания такового во Львове (еще бы, там ведь надо было укреплять пока что неудовлетворительную «польскость»). Небезынтересно, кстати, что по этому поводу писал уже известный нам З. Залусский: «...когда премьера очередного правительства пилсудчиков, профессора Казимежа Бартля спросили, не собирается ли он наконец открыть украинский университет во Львове, то он якобы ответил: "Сначала мне пришлось бы расстрелять половину сейма"».

Естественно, что подобное состояние вещей вызывало среди белорусского и украинского населения справедливое негодование, которое усиливалось под влиянием просачивающихся сквозь кордоны известий о происходящем на территории СССР. А там, при всех идеологических и прочих перекосах, национальные культура и образование не только не притеснялись, но и имели государственную поддержку. Как уже упоминалось, это приводило к возникновению партизанского движения, наиболее сильно проявившегося на Волыни.

Реакция польского правительства тоже не заставила себя ждать и выразилась в создании так называемого Корпуса охраны пограничных территорий (КОП), задача которого в двадцатые годы состояла в борьбе с антипольским партизанским движением. Предпринятые репрессивные меры, состоявшие в карательных операциях, хотя и привели к снижению активности партизан, имели результатом усиление враждебного отношения местного населения как к польскому государству, так и к польскому населению, являвшемуся на этих территориях меньшинством. А потому и после ликвидации партизанского движения КОП распущен не был и стал в дополнение к полиции еще одним репрессивным органом в приграничных областях с непольским населением.

Таким образом, действия правительства, направленные, казалось бы, на укрепление позиций Польши в восточных воеводствах, на самом деле усугубляли и без того напряженные отношения между поляками и местным населением. А особенно преуспели в этом так называемые осадники, военные поселенцы, привлечение которых на вновь присоединенные территории носило массовый характер и воспринималось украинцами и белорусами как ярко выраженная колонизация. Что и неудивительно, поскольку помимо земельных участков осадники наделялись еще и определенным объемом полицейских полномочий, заведомо противопоставляющих их остальному, непольскому, населению.

Следствием всех этих действий польских правительств, независимо от того, на какой партийной основе они формировались, стало усиление позиций нелегальных организаций националистического толка. И если на территории с белорусским и литовским населением положение было более или менее стабильным, то на территории Украины с 1919 г. существовала организация «Воля», позже преобразованная в «Украинскую войсковую организацию» (УВО) и ставившая целью создание украинского государства.

Следующим ответом радикальных элементов украинского общества на притеснения со стороны поляков явилось создание в 1929 г. на основе УВО «Организации украинских националистов» (ОУН). Фактически можно говорить о том, что ОУН объявила войну польскому государству. Она провозглашала лозунг «национальной революции» и добивалась независимости Украины исключительно вооруженными методами. Уже на первом съезде ОУН в 1929 г. была принята резолюция, в которой значилось: «...в ходе национальной революции должно произойти полное устранение с украинских земель всех оккупантов». А таковыми на территории Волыни и Галиции являлись поляки. И потому свои действия ОУН увязывала с террористическо-диверсионными действиями против местной польской администрации, а также польского населения. ОУН также использовала террор против украинских деятелей, старавшихся достичь взаимопонимания с польским правительством, против украинских организаций левого толка и представителей СССР в Польше. Кроме того, в своей борьбе ОУН делала ставку на фашистскую Германию, надеясь, что с ее помощью ей удастся освободиться от Польши.

В свою очередь, власти санационной Польши использовали деятельность террористических групп ОУН в качестве повода для проведения «замирения» по принципу коллективной ответственности. То есть попросту отказались от поисков конкретных исполнителей тех или иных актов саботажа и диверсий, на скорую руку сколачивая карательные экспедиции из полицейских и армейских формирований. Дабы поскорее успокоить польскую общественность, группировки подобных «миротворцев» направлялись в населенные украинцами места, зачастую и в такие, где никаких антиправительственных действий не предпринималось.

Прибывая в украинские деревни, польские «миротворцы» первым делом стирали с лица земли все, что говорило об украинской принадлежности: срывались доски с наименованиями украинских общественно-культурных организаций, громились и уничтожались читальни, библиотеки, кооперативы. Отмечались случаи изнасилования женщин. Во время обыска в крестьянских домах выбивались стекла, высыпалось зерно, разбивалась домашняя утварь. Армейские подразделения стреляли в демонстрантов на Волыни. Там, где особо жестоко проводилось подавление национального движения, развитие чувства национального унижения неизбежно вело к поддержке боевиков Организации Украинских Националистов. В тюрьмах, в концентрационном лагере Береза Картуская подвергались пыткам и издевательствам сотни и тысячи украинцев и белорусов. Противоположная сторона в долгу не оставалась и отвечала выстрелами, жертвами которых становились и министр правительства, и польские служащие, и ни в чем не повинные люди. Там же, в Березе Картуской, получил хорошее польское «воспитание» и Тарас Боровец, будущий создатель «Полесской Сечи» Украинской повстанческой армии, оказавшейся не по зубам Армии Крайовой.

А теперь представим свидетельства украинцев о новой польской родине. «После польско-большевистской войны в 1920 г. и подписания Рижского договора в 1921 г. на Волыни и на Восточной Галичине наступила эпоха господства поляков. "Восточные территории" на это время стали ареной конфликтов, которые касались буквально всех сторон жизни. "Полонизация", особенно при режиме "санации" маршала Юзефа Пилсудского, постоянные ущемления национального образования, закрытие греко-католических и православных церквей, дерзкая деятельность многочисленных польских полувоенных обществ, проблема "осадников" (сотни тысяч поляков, в основном военных, в рамках государственной программы переселялись на Волынь и, в меньшей степени, на Восточную Галичину, получали лучшие земли и занимали абсолютное большинство должностей в государственном секторе), контрибуции, ревизии на селе и в кооперативном движении, подавление культурно-автономистских устремлений, и наконец просто вопиющее социальное неравенство — все это вызывало сопротивление украинцев, и как результат, акты гражданского неповиновения.

Попытки поляков и украинцев найти общий язык (деятельность Волынского воеводы Генрика Юзефского, митрополита УГКЦ Андрея Шептицкого) находили понимание среди рядовых граждан, но наталкивалось на яростную оппозицию радикалов по обе стороны баррикад»[15]. И как результат этого, после вступления Красной армии 17 сентября 1939 г. на территорию Польши подразделения польской армии, формировавшиеся на территории Восточных окраин и сражавшиеся в соответствии с присягой против немецких войск, просто-напросто самораспустились. Рассудив, что с того момента как польское государство перестало существовать, данная ему присяга уже ни к чему их не обязывает. По крайней мере такой логикой руководствовались солдаты 11-й дивизии польской армии, которые 17 сентября 1939 г. спокойно разошлись по домам.

[5] Р. Пайпс. История Советской России. М.: Прогресс, 1990.

[6] Т. Симонова. Поле белых крестов // Родина. № 4, 2001.

[7] Бредовский поход // Белое дело. М.: 2003.

[8] Т. Симонова. Поле белых крестов // Родина. № 4, 2001.

[9] N. Zuelich, J. Vollmer. Unterdrücken, deportieren, auslöschen — die Weissrussen unter polnischem Regime, Stalinismus und Nationalsozialismus, www.gfbv.it/3dossier/eu-min/zuelch-voll.html

[10] N. Zuelich, J. Vollmer. Unterdrücken, deportieren, auslöschen — die Weissrussen unter polnischem Regime, Stalinismus und Nationalsozialismus, www.gfbv.it/3dossier/eu-min/zuelch-voll.html

[11] Архиепископ Серафим (Соболев). Об истинно монархическом миросозерцании. Статьи и проповеди. СПб., 1994.

[12] Я. Малецкі. Пад знакам Пагоні. Успамины. Таронта: Пагоня, 1976.

[13] Я. Малецкі. Пад знакам Пагоні. Успамины. Таронта: Пагоня, 1976.

[14] Z. Załuski. Droga do pewności. Warszawa: Iskry, 1986.

[15] С. Махун. Две правды // День. Киев, 8.07.2003.