— На соль гютферанов! — ревет Абессалом, страшный, взлохмаченный, весь в крови и грязи.
Свистят болты, и даже щиты, которыми отчаянно прикрываются солдаты врага, не могут им помочь спастись.
— Джу-у-у-у-у-ввв!! Джу-у-у-у-ув!! Хоп-хоп, на-най!!
Зезва переступает через дергающегося в агонии ыга. Заал останавливается, чтобы коротким взрезом меча прекратить его страдания. Морщится отец Кондрат, когда они медленно двигаются вперед, по дороге ужаса, расчищенной болтами стрелков Абессалома. Кровь и грязь под ногами. Кровь и грязь. Зезва опускает меч. Ноют мышцы, тяжело дышать. Перед ним джуджи вяжут нескольких выживших ыгов. Что со второй башней? Теперь есть время посмотреть. Опустившись на колено, Зезва поворачивает голову, хватая морозный воздух широко раскрытым ртом. Так и есть. На крыше второй башни уже торжествующе воздевают мечи к небу джуджи из второй штурмовой группы Орлоноса. Обе башни захвачены.
Рана была ужасна. Ополченец-эр, приоткрыв рот, смотрел куда-то застывшим взглядом, и лишь редкое моргание отличало его от мертвеца.
Отец Севдин осторожно прикрыл чистой тряпкой развороченный живот простолюдина, прикусил губу. Наира и Аинэ молча ждали. Раненый неожиданно дернулся и застонал. Севдин стиснул зубы.
— Шок прошел, теперь он чувствует боль. О, Дейла…
— Дом, мой дом… — отчетливо проговорил эр, закатив глаза. — Мама… мамочка… сгорел… спалили дом… спалили… отец, кто будет ухаживать за твоей могилой… кто?… больно… мамочка… я… только поставил новую… новую… ограду поставил… а теперь… некому будет… принести букет цветов… отец, прости меня… я не защитил дом… построенный тобой… не уберег… мама…
Монах отвернулся. В камине пылал и скворчал огонь. Монахини и монахи носились взад и вперед, все в окровавленных фартуках. Молодые послушницы, не выдержав, убегали куда-то, но вскоре возвращались с красными глазами, но решительно поджатыми губами. В наспех устроенных постелях лежали, извивались, стонали, умирали многочисленные раненые — джуджи и люди. В дальнем углу, вдоль стены, аккуратными рядами лежали умершие. Ноги торчали нелепо и страшно было глядеть на их неподвижные тела. Аинэ вздрогнула, заметив строгий взгляд Наиры. Еще вчера эти люди были живы. Ходили, дышали, радовались, обнимали родных…
— Вава… дядя… вава.
Севдин издал удивленный возглас, отступил на шаг назад. Охнула Наира. Аинэ и еще одна послушница оторвались от очередного раненого с перебитой ногой.
Маленький мхец взобрался к изголовью тяжко стонущего эра, прижался теплой щекой к шее умирающего.
— Неу, дядя, неу вава… неу…
Раненый притих, и потрясенный Севдин увидел, как печать мучительной боли исчезает с изможденного лица. Медвежонок осторожно вытянул ручку, волосатые пальчики мягко погладили лоб человека. Тот глубоко вздохнул и умер со счастливой улыбкой на устах.
— Вава неу… дядя…
Медвежонок кивнул подскочившей Аинэ, застенчиво взобрался к ней на руки, и вдруг вытянул вперед пальчик.
— Таму!
Словно в тумане, Севдин повернулся в сторону, куда указывал маленький мхец. Подпрыгнул на месте, хлопнул себя по лбу. Закричал хрипло:
— Наира, горячей воды и чистые тряпки! Живо, женщина!! Племянница, закрой рот, неси малыша сюда!
Худой джуджа лежал с колотой раной в груди и, стиснув зубы, отрешенно смотрел на черный от копоти потолок. Почувствовав, как что-то теплое и пушистое прижимается к нему, карл удивленно пошевелился, и стрела боли пронзила его, заставив глухо застонать. Он не должен показывать слабость, так учил отец…Терпеть… Неожиданно боль стихла, словно захлебнулась в тепле пушистого мхеценыша, что робко гладил его по спутанной бороде.
— Лесовик… — кивнул джуджа, облизывая губы. — Боль забирает… спасибо, малыш…
Терпеливо, с каким-то деловым усердием маленький мхец переходил от одного раненого к другому. Несколько умерло, и последние мгновения их жизней были избавлены от страданий. Эр с раздробленной ногой, орущий и вырывающийся из рук двух монахов, закрыл глаза и даже не пошевелился, когда отец Севдин, обливаясь потом, ампутировал ему ступню. Наира вытирала со лба несчастного холодный пот. Аинэ обливалась слезами, но не переставала что-то ласково говорить ополченцу… Урчал мхеценыш.
— Больно…
Севдин взялся за обломок стрелы, перевел взгляд на Медвежонка, устроившегося в изголовье как по волшебству притихшего человека. Глубоко вздохнул и рывком извлек стрелу.
— Вава неу, дядя…
— Не зевайте! — прикрикнул Севдин, выхватывая из рук Наиры тряпки. — Воды!
Из раны хлынула черная, пузырящаяся кровь. Ополченец безмолвствовал, и отец Севдин в отчаянии решил, что несчастный умер. Но урчащий, как маленький кузнечный мех, Медвежонок повернул голову, и потрясенный монах услышал:
— Неу. Дядя вава неу, дау!
Прибыли новые раненые. Какой-то джуджа, прежде чем Наира не накричала на него, громогласно сообщил о победе и захвате двух башен и пленных. Аинэ схватилась за грудь, потому что вдруг стало тяжело дышать. Она уставилась на двери и стала ждать. Тщетно несколько раз Наира окликнула племянницу, та словно не слышала. Монахиня рассердилась и хотела схватить непослушную девчонку за руку, но улыбнулась, заметив, кто появился в дверях.
— Зезя! — радостный крик Медвежонка, и стройная фигурка Аинэ, метнувшаяся к дверям.