— Так лучше быть овцой? — сверкнул глазами Гулверд.
— Нет, — Андриа повернулся на свет, рубцы на месте глаз налились кровью, и Гулверд невольно отшатнулся, схватившись за края табурета. — Нет, сын мой, овцой быть не лучше. Но ты… ты хочешь стать пастухом, пастырем. Желаешь направлять овец на истинный путь, не так ли? — Андриа покачал головой, и грустная улыбка заиграла на губах старца. — Думаешь, что без тебя овцы забредут не туда, куда нужно? Или без вас забредут? Жаждешь сотворить добро, но месишь тесто из маленьких злых намерений, и уже готова твоя тысяча овечьих шкур! А овцы… — отец Андриа на мгновенье умолк. — Овцы ничего не заметят, они ведь так нуждаются в добром пастыре!
— А волк бывает пастырем, святой отец?
Настоятель уже стоял у дверей. Изуродованное лицо, обращенное к нему, заставило Гулверда вздрогнуть и подняться. Не сказав больше ни слова, отец Андриа вышел. Уже из коридора Гулверд услышал слова:
— Не каждый зрячий может видеть, сын мой.
Оставшись в одиночестве, отец Гулверд долго и с сомнением смотрел на двери. Затем поднялся, взял в руки посох и осторожно взялся за тяжелую ручку. Со скрипом дверь поддалась, но Гулверд тут же отпустил ее, шагнул назад.
— Не каждый зрячий… — повторил он задумчиво.
Он вернулся за стол и долго смотрел в огонь, изредка оглядываясь на незапертую дверь.
Услышав тихий стук, два эра насторожились и схватились за оружие. Один из них негромко свистнул. Примчался худощавый джуджа, взвел арбалет, навел на высокий дверной проем в каменой стене. Оглянулся на людей, кивнул. Стук повторился. Один из эров засопел и принялся открывать тяжелые окованные двери. Те поддались с трудом, со скрипом. Джуджа опустил самострел.
— Добрый вечер, — поздоровался Мевлуд, пропуская вперед Ореста, Арена и Горгиза. Молодые душевники обменялись с эрами-мзумцами мрачными взглядами, но удивленный возглас джуджи заставил часовых уставиться на целую вереницу усталых понуренных людей — в основном женщин, детей и стариков, которых привели банщик и его сыновья. Одну девушку нес на руках высокий и жилистый эр. При виде его обветренного бородатого лица, эры-часовые посветлели лицом.
— Керен, ты?! Откуда, как…
Жилистый эр кивнул в сторону Мевлуда, пожимающего руку карлу-арбалетчику. Уже бежали монахини, тихо причитая и заламывая руки. С шумом примчался отец Севдин, шикнул на женщин, и тут же принялся отдавать распоряжения. Потом резко стал на месте, бросился к душевникам и долго тряс их руки.
— Благодарим тебя еще раз, друг Мевлуд, — проговорил Керен, отрываясь от кружки с водой. — Да благословит тебя и твою семья Дейла!
Мевлуд смущенно кашлянул и хотел что-то сказать, но одна из женщин бросилась ему в ноги, обхватила руками колени и заголосила. Старый банщик всполошился, тщетно пытаясь образумить мзумку, но та ничего не слышала, лишь крепко прижималась к пожилому душевнику, и плакала, плакала.
Отец Севдин повернулся, нахмурился в ответ на вопросительный взгляд Наиры, приложил палец к губам, затем отошел к холодной сырой стене, где долго утирал слезы.
— Идет ли помощь? — спросил неожиданно Горгиз, чуть наклонив голову и опершись о свой топор.
— Должна идти, — мрачно кивнул джуджа с арбалетом.
Зашушукались мзумцы, а девушка, которую охаживали монашки, обсуждая, как бы ее половчее отнести в кельи, подняла голову и отчетливо произнесла:
— Даугрем в руках мятежников. Всех солнечников, кто не успел бежать, убивают.
— Не может быть! — воскликнул отец Севдин, бросаясь вперед. — Но наши войска…
— Окружены, разбиты…
Выругался эр-часовой. А когда до слуха людей донеслась приглушенная трель ыговских боевых барабанов, все, как по команде вздрогнули. Наира осенила себя знаком Дейлы.
— Спаси нас, святая богиня…
— Вставай, сын мой!
Зезва открыл глаза, непонимающе уставился на отца Кондрата, который навис над ним, словно гора.
— Курвин корень, что случилось? Только прилег после дозора…
— Какой еще дозор, богохульник?! Поднимайся!
И брат Кондрат наградил Ныряльщика таким пинком, что тот скатился с кучи тюфяков и стукнулся головой о мешок с бобами. Зезва ошеломленно сел, озираясь. Вокруг суетились вооруженные люди и джуджи.
— На стены! — крикнул ему в ухо отец Кондрат. — Неприятель!
Зезва вскочил, лихорадочно глотнул воды из бутыли, и побежал вместе с монахом к выходу из натопленного подвала, где отдыхали сменившиеся с дежурства защитники. При этом он бормотал, что приличный неприятель, мать его в дупло, ночью спит и набирается сил, а не будит народ ни свет ни заря.