— Почему тогда остался? Проповедь тронула?
Мевлуд лишь мрачно усмехнулся в ответ.
— Оставь человека в покое, — вмешался отец Кондрат, принимая от Каспера полную кружку пива. — Ах, Дейла, какое приятное и холодное!
— Ко мне париться все ходят, — сказал Мевлуд, — и солнечники, и душевники, и эстанцы со рменами. Мхец заявится, и его попарю. Были б у него окроны. Манат баррейнский тож сойдёт!
— И гызмаала тоже? — небрежно спросил Зезва, открывая правый глаз.
— Перевертыша? — засмеялся банщик, вздрогнув. — Шутишь, мзумец, э?
— Да слухи всякие ходят, — вздохнул Ныряльщик, открыв и левый глаз. — Говорят даже, будто чуть ли не в монастырь гелкац наведывается.
— Зачем это? — удивился Мевлуд. — Монахинь за сиськи тискать, или как?
Зезва и Каспер переглянулись, засмеялись. Брат Кондрат грозно сдвинул брови, прикусив губу, чтобы не расхохотаться.
— Сказки, значит? — уточнил Ныряльщик.
Банщик поднялся.
— Господа рыцари и ты, святой отец. Мне с вами тут сидеть времени нету. Вот-вот гости пожалуют.
С этими словами старик направился к дверям. Открыв дверь, сказал:
— Как попаритесь всласть, приходите к камину.
— Непременно, — пообещал Зезва. Когда двери за Мевлудом закрылись, он наклонился вперед и зашептал: — Вот, еще один, дуб меня дери! Кого не спросишь в селе насчет оборотня, или хохочут, либо уклоняются от ответа! О чем это говорит?
— О том, что в Кеманах одни гызмаалы, — улыбнулся Каспер.
— Я не шучу, Победитель!
— Помните, ночью-то, — покачал головой брат Кондрат, — мы не спали, все ждали, вот нападут, вот в постели нам змей подсунут…
— Отче, — задумчиво произнес Зезва, — ты рассказывал, что гелкацы — хитрые бестии…
— Сам ты бестия, сын мой. Люди они, человеки, такие же как мы с вами!
— Да ладно. Я, по крайней мере, не превращаюсь в клыкастого урода и не бегаю ночью по подземельям.
— Нет, не бегаешь, — усмехнулся монах. — Но кто же эти несчастные оборотни, как не люди? Или, думаешь, зверь отпустил бы нас тогда?
— Лишь один из них, — заметил Каспер. — Второй растерзал бы, не задумываясь.
— Вот тебе, святой отец, — проворчал Зезва, — вечный бой между добром и злом, а?
— Глупец! — выпучил глаза отец Кондрат. — Трижды глупец! Пойми, наконец, нельзя делить мир на белое и черное, красное и зеленое, синее или желтое!
— Разве? Вот ты же поделил, отче. Глянь, сколько у тебя цветов: и желтый, и красный с зеленым!
Кондрат негодующе взмахнул руками.
— Сколько мы уже знакомы, Зезва, но я не перестаю тебе удивляться. Ты постоянно ищешь подвох, вечно стараешься подловить собеседника, Ормаз свидетель!
Ныряльщик вздохнул.
— Хотел бы я стать восторженным идеалистом вроде тебя, святой отец, — Зезва хотел еще что-то добавить, но помрачнел, опустил голову.