Собака от носа до хвоста. Что она видит, чует и знает: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я получила от нее ценный дар: все грани жизни Пумперникель с возрастом сделались ярче. Я знаю, как географически распределены в нашем квартале интересные ей запахи; я чувствую, как долго она вынуждена меня ждать; я понимаю, что ее неподвижная поза красноречивее всяких слов; я вижу ее попытки приноровиться к моей рысце, когда мы перебегаем улицу.

Собака, которой вы даете имя и приводите в дом, когда-нибудь умрет. Этот неизбежный и печальный факт — часть нашей жизни. Впрочем, мы не знаем наверняка, есть ли у собак представление о собственной смертности. Я ищу у Пумперникель какой-нибудь признак того, что ей известен возраст ее приятелей; что от ее внимания не ускользнуло исчезновение старого пса с мутными глазами, который жил на нашей улице; что она замечает собственную скованную походку, седину и вялость.

Осознание хрупкости человеческого существования заставляет нас остерегаться рискованных предприятий и беспокоиться о себе и о тех, кого мы любим. Наше знание о смерти, возможно, проявляется не во всех наших поступках, но иногда оно очень заметно: например, мы держимся подальше от края балкона и от животного, чьи намерения нам неизвестны; мы пристегиваем ремни безопасности; мы смотрим по сторонам, прежде чем перейти дорогу; не лезем в клетку к тигру; воздерживаемся от третьей порции мороженого; не купаемся после еды. Если собаки знают о смерти, это должно отражаться в их поведении.

Я бы предпочла, чтобы собаки ничего такого не знали. С одной стороны, всякий раз, когда мне приходилось иметь дело с умирающей собакой, я жалела, что не могу объяснить ей, что происходит (как будто мои слова утешили бы ее). С другой стороны, невзирая на привычку многих хозяев комментировать каждое свое действие (я часто слышу в парке: «Пошли, мы возвращаемся домой, мамочке пора на работу»), мне кажется, что собак не особенно интересуют эти объяснения. Жизни, которую не отравляет знание о смерти, стоит позавидовать.

Или не стоит? Точно так, как и мы, собаки, по большей части, рефлекторно уклоняются от серьезной опасности, будь то быстрая река, узкий карниз или животное с хищным блеском в глазах. Они стремятся избежать гибели. Но так же точно ведет себя и инфузория-туфелька, спешно унося реснички при появлении хищников и ядовитых веществ. Реакция избегания возникает инстинктивно почти у всех живых организмов. Инстинкты, начиная с коленного рефлекса и заканчивая морганием, не предполагают их осознания; поэтому мы не готовы приписать инфузории знание о смерти. Но это — отнюдь не простейший рефлекс: из него может развиться и более сложное поведение.

Собаки отличаются от инфузории-туфельки в двух отношениях. Во-первых, они не просто избегают опасности, а, однажды пострадав, в следующий раз ведут себя иначе. Раненая и умирающая собака часто пытается уйти подальше от семьи, будь то люди или другие животные, — чтобы отлежаться или спокойно умереть.

Во-вторых, собаки реагируют на опасность, грозящую другим. В сводках новостей то и дело появляются истории о четвероногих героях. Собаки согрели своими телами потерявшегося в горах ребенка; собака спасла человека, который провалился в ледяное озеро; лай привлек внимание родителей прежде, чем мальчик успел сунуть руку в нору ядовитой змеи. Подобных историй великое множество. Мой друг и коллега Марк Бекофф, биолог, на протяжении сорока лет изучавший животных, в одной из книг упоминает о слепом лабрадоре-ретривере по кличке Норман, который спас девочку, упавшую в бурную реку: «Джоуи удалось добраться до берега. Его сестра, Лиза, барахталась изо всех сил и была страшно напугана. Норман прыгнул в воду и поплыл прямо к Лизе. Когда он приблизился, девочка схватила его за хвост, и пес направился к берегу».

Итог собачьего вмешательства ясен: кое-кому удалось избежать преждевременной смерти. А если учесть, что животному приходится в подобных случаях бороться с инстинктом самосохранения, то поступки собак объясняют тем, что собаки от природы отважны и внимательны, а также осознают опасность, грозящую человеку.

Но подобные истории, как правило, недостоверны, так как человек не видит полной картины случившегося: у рассказчика собственный умвельт и субъективное восприятие ситуации. Можно предположить, например, что Норман не столько стремился спасти Лизу, сколько желал выполнить просьбу ее брата плыть к ней; или, допустим, Лиза сама смогла выбраться на берег, когда увидела рядом верного друга. У нас нет видеозаписи случившегося, и мы не можем внимательно изучить детали; также нам ничего не известно о предыдущем поведении собак: возможно, пес залаял, чтобы предупредить окружающих об опасности, исходящей от змеи, а возможно, он лает постоянно, днем и ночью. Биография собаки необходима, чтобы верно интерпретировать случившееся.

Наконец, наверняка бывали случаи, когда собака не сумела спасти тонущего ребенка или потерявшегося путешественника. Однако вам не попадутся газетные заголовки наподобие: «Заблудившаяся женщина умерла из-за того, что собака не сумела найти ее». Героических псов обычно делают представителями всего собачьего рода; значит, нам следует рассмотреть и оборотную сторону медали. Подвиги всегда свершаются реже, чем негероические дела.

Доводы и скептиков, и приверженцев «героической теории» можно опровергнуть при помощи гораздо более убедительного объяснения, к которому мы пришли, наблюдая за поведением собак. Во всех историях повторяется элемент: собака бросилась к хозяину или осталась рядом с человеком, попавшим в беду (тепло собачьего тела спасло замерзавшего ребенка; человек, провалившийся под лед, схватился за собаку, которая ждала его у края полыньи). В некоторых случаях собака поднимает шум — лает, бегает, привлекает внимание к себе — и, например, к ядовитой змее.

Эти черты — близость к хозяину, привлечение внимания — уже знакомы нам как неотъемлемые характеристики собаки, и именно благодаря им собаки считаются подходящими компаньонами. В некоторых случаях эти черты необходимы для выживания человека, оказавшегося в опасности. Можно ли считать собак настоящими героями? Да. Понимают ли они, что делают? У нас нет доказательств этого. И уж точно они не осознают, что совершают подвиг. У собак, несомненно, есть потенциальная возможность стать профессиональными спасателями. Но даже необученная собака может прийти вам на помощь; правда, она не будет знать, что нужно делать. Собаке удается спасти человека потому, что она твердо знает: с ним что-то случилось, и это ее беспокоит. Если они выражают свою тревогу путем привлечения других людей, которые способны осознать опасность ситуации, или даже помогают вам выкарабкаться из полыньи, — значит, вы спасены.

Подобный вывод подтверждается экспериментом, который провели психологи, желая понять, вправду ли собака ведет себя соответствующим образом, когда случается что-либо плохое. В ходе эксперимента хозяева, по уговору с учеными, разыгрывали сцену в присутствии своих собак, чтобы посмотреть, как отреагируют животные. В одном случае хозяева симулировали сердечный приступ — тяжело дышали, хватались за грудь, падали. Во втором случае хозяина якобы придавливало упавшим книжным шкафом (на самом деле сделанным из фанеры). В обоих случаях, помимо хозяина, в комнате находился посторонний человек: собаке предоставлялась возможность позвать его на помощь.

И в первой, и во второй ситуации собаки проявляли интерес к случившемуся и свою преданность хозяину, однако вели себя так, как будто не произошло ничего, что требовало бы их вмешательства. Они подходили к хозяевам, трогали «жертву несчастного случая» лапой или тыкали носом. При этом «жертва сердечного приступа» молчала, а якобы придавленный шкафом человек, напротив, звал на помощь. Некоторые собаки, впрочем, охотно воспользовались возможностью вволю побегать вокруг и понюхать пол в комнате. Несколько псов попыталось привлечь внимание лаем или приблизилось к незнакомцу, который, возможно, мог оказать помощь. Единственной собакой, которая притронулась к постороннему, был той-пудель. Он вскочил на колени незнакомца и задремал.

Таким образом, ни одна собака не сделала ничего, что могло бы помочь хозяину. Можно сделать вывод, что собаки просто не в состоянии распознать смертельно опасную ситуацию и не умеют на нее реагировать. Но повод ли это для разочарования? Едва ли. Если собаке незнакомы понятия «опасность» и «смерть», то это отнюдь ее не дискредитирует. С тем же успехом можно спросить, понимает ли собака, что такое велосипед или мышеловка. Ребенок столь же беспомощен: его приходится останавливать, если он пытается сунуть что-нибудь в розетку. Двухлетний малыш, который увидит, как кто-либо поранился, скорее всего просто заплачет. Со временем он научится распознавать опасные ситуации и усвоит понятие смерти. Таким же образом обучают некоторых собак — например, они должны сообщить глухому человеку о звуке пожарной сигнализации. Обучение детей происходит вербально и предполагает последовательность действий: «Если услышишь сирену, скажи маме»; дрессировка собак — не более чем процесс закрепления.

Тем не менее собаки явно понимают, когда происходит нечто странное. Они умело идентифицируют обычное в том мире, где живут бок о бок с вами. Как правило, вы ведете себя предсказуемо: ходите по комнатам, сидите в кресле, открываете холодильник, разговариваете с собакой и людьми, едите, спите, надолго запираетесь в ванной, и так далее. Обстановка также остается неизменной: в доме не бывает слишком жарко или холодно; в него входят через дверь, а не через окно; в гостиной на полу, как правило, не бывает воды, а в коридоре не висит дым. Обладая знанием об окружающем мире, собака способна понять, что поведение пострадавшего человека необычно, или что сама она не способна действовать так, как привыкла.

Неоднократно Пумперникель оказывалась в опасных ситуациях (чуть не выпала из окна; в другой раз ее поводок зажало дверью лифта, когда кабина уже начала двигаться). Меня поражало то, насколько невозмутимой она казалась (особенно в сравнении со мной). Пумперникель никогда не выпутывалась из беды самостоятельно. Наверное, я больше беспокоилась об ее безопасности, чем она — о моей. И все-таки во многом мое благополучие зависит от нее — не потому, что Пумперникель якобы знает, как меня спасти, а потому, что она неизменно весела и верна мне.

Пытаясь взглянуть на мир глазами собаки, мы собираем скудную информацию об ее сенсорных способностях и делаем далеко идущие выводы. Например, о том, каково это — быть собакой.

Тридцать пять лет назад философ Томас Нейджел положил начало долгому научному и философскому спору о субъективном опыте животных, попытавшись понять, каково быть летучей мышью. Он выбрал для своего мысленного эксперимента животное, чей уникальный способ видеть — эхолокация — был открыт сравнительно недавно. Летучая мышь издает высокочастотные звуки и прислушивается к эху; в зависимости от того, сколько времени занимает возвращение звука и насколько он искажается, животное способно представить, что происходит вокруг. Чтобы приблизительно понять, на что это похоже, вообразите, что вы лежите ночью в неосвещенной комнате и вам кажется, будто на пороге кто-то стоит. Разумеется, вы можете разрешить загадку, включив светильник, — либо, уподобившись летучей мыши, швырнуть в дверной проем теннисный мяч. Возможно, он вылетит в коридор — или отскочит от невидимого препятствия (одновременно вы услышите чье-то недовольное ворчание). В зависимости от того, насколько далеко отскочит мяч, можно также сделать вывод о том, какого сложения стоящий на пороге человек: возможно, он пузат (тогда мяч потеряет скорость), или же, наоборот, у него твердые, как камень, мышцы. Летучая мышь учитывает все эти факторы, но вместо мяча использует ультразвук. Она издает его непрерывно и с той же скоростью, с какой мы замечаем то, что находится перед нами.

Это поразило Нейджела. Он понял, что картина мира летучей мыши (и, следовательно, ее жизнь) невероятно странна с точки зрения человека. Он предположил, что мышь познает мир, но не сомневался при этом, что ее опыт предельно субъективен: что бы ни видела мышь вокруг, никто другой это и так, как она, не увидит.

Нейджел счел разницу между видами чем-то совершенно иным, нежели разница между представителями одного вида. Мы, тем не менее, охотно становимся на точку зрения другого человека. Я не знаю особенностей чужого восприятия, но я человек, и мне вполне достаточно собственных ощущений, чтобы я могла провести аналогию между моим восприятием и чьим-либо еще. Я могу представить, как другие видят мир, на основании моего опыта. И чем больше у меня информации о другом человеке — его физических данных, биографии, характере, — тем точнее будет аналогия.

То же самое можно проделать с собаками. Чем больше у нас информации, тем полнее аналогия. Нам известны их физические данные (сведения о строении нервной системы, функционировании органов чувств и так далее) и история (данные об эволюции, а также об индивидуальном развитии). Кроме того, постоянно увеличивается объем информации об их поведении. Все это позволяет нам дать набросок собачьего умвельта. Сумма научных данных позволяет нам представить, каково это — быть собакой.

Как мы уже знаем, мир собаки пропитан запахами и плотно населен людьми. К этому следует добавить: собака живет невысоко от земли и пробует мир на вкус. Физические объекты либо помещаются в ее пасть, либо нет. Мир собаки сиюминутен и полон деталей. И все это написано у нее на морде.

Не исключено, что жизнь собаки совершенно не похожа на жизнь человека.

Одна из самых явных черт, которую чаще всего упускают, когда пытаются реконструировать картину мира собаки, — это ее рост. Если вам кажется, что между миром, наблюдаемым с высоты среднего человеческого роста, и миром, каким его видит собака среднего роста (то есть с высоты примерно полуметра), разница невелика, вас ждет разочарование. Как и разность восприятия запахов и звуков, разный рост тоже имеет значение.

Немногие собаки имеют размеры, близкие к человеческим. Обычно они живут где-то на высоте наших коленей, то есть фактически путаются у нас под ногами. Мы как будто не в состоянии усвоить, что собаки не достигают и половины нашего роста. Мы понимаем, конечно, что они меньше нас, но, тем не менее, в процессе взаимодействия разница в росте неизменно остается проблемой. Мы кладем вещи вне досягаемости собак, и их упорные попытки добраться до них нас раздражают. Даже зная, что собаки любят здороваться, заглядывая в глаза, мы редко наклоняемся к ним — а наклонившись, сердимся, если они подпрыгивают. Тем не менее прыжок — это естественное следствие желания дотянуться до слишком высоко расположенного объекта.

Собак часто ругают за прыжки, и они принимаются искать интересное внизу. И находят — например, наши ноги. Они пахнут и представляют собой прекрасный источник информации о нас. Наши ноги потеют, когда мы переживаем или напряженно обдумываем что-либо. Мы неуклюже болтаем ногами, когда сидим. Поскольку ноги так интересно пахнут, то наверняка собакам кажется необычайно странной наша привычка носить обувь, будто запирая запахи на замок. С другой стороны, ботинки пахнут человеком, который их носит, вдобавок к подошвам прилипает все, на что вы наступили. Носки — это тоже отличный носитель нашего запаха, и потому в носках, брошенных рядом с кроватью, нередко появляются дыры (в процессе исследования собака их прокусывает).

Помимо ног, мир с высоты собачьего роста полон юбок и штанин, которые колышутся при каждом шаге. Колыхание ткани, с точки зрения собаки, невероятно притягательно. Учитывая собачью чувствительность к движениям и склонность исследовать объекты при помощи пасти, нетрудно понять, отчего ваша собака теребит прохожего за брюки.

Мир у самой земли полон запахов — в воздухе они рассеиваются, а в почве задерживаются. Вблизи земли иначе передаются и звуки — пускай птицы распевают на верхушках деревьев, а обитатели нижнего яруса предпочитают крепко стоять на ногах. Вибрация вентилятора может побеспокоить собаку, которая лежит рядом на полу; аналогичным образом, громкие звуки лучше отражаются от пола, попадая в собачьи уши.

Художница Яна Стербак попыталась запечатлеть мир с точки зрения собаки, прикрепив видеокамеру к ошейнику своего джек-рассел-терьера Стенли и отправившись с ним на прогулку вдоль замерзшей реки и по улицам города. Результатом стал беспорядочный поток прыгающих картинок. Мир Стенли, проплывающий в тридцати пяти сантиметрах над землей, — это преимущественно мир запахов: только то, что улавливает его нос, оказывается в поле его зрения.