Собака от носа до хвоста. Что она видит, чует и знает: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

То, о чем вам не расскажет голова собаки, поведает ее хвост. Голова и хвост — это зеркала, отражающие одно и то же. Но собака может быть и настоящим тянитолкаем, по-разному чувствительным с двух концов: например, собака, которой не нравится, когда нюхают ее морду, может спокойно относиться к обследованию с тыла, — и наоборот. Так или иначе, голова и хвост расскажут, что у животного на уме.

Я бы удивилась гораздо больше, если бы мои предположения о том, каков мир с точки зрения собаки, оказались полностью верными, чем совершенно ошибочными. Заняться исследованием этого вопроса — значит развивать в себе эмпатию, воображение и восприимчивость, а не искать окончательный ответ. Томас Нейджел полагает, что вообще нельзя быть уверенным в том, что мы правильно понимаем то, как живут другие животные. Неприкосновенность частной жизни собаки гарантирована. Но мы ведь хотим знать, как собака воспринимает окружающее, притом не очеловечиваем ее, а реконструируем ее картину мира. И, если тщательно присмотреться и подключить воображение, мы, возможно, сумеем однажды удивить собак своими познаниями.

Любовь с первого взгляда

Я открываю дверь, и Пумперникель просыпается. Сначала я слышу, как она стучит хвостом и с усилием встает, скребя когтями по полу; когда она потягивается всем телом, до кончика хвоста, ее ошейник звякает. Потом появляется она сама: отклоненные назад уши, мягкий взгляд (хотя собаки не умеют улыбаться, сейчас она улыбается). Пумперникель рысит ко мне, слегка опустив голову, навострив yши и виляя хвостом. Когда я наклоняюсь к ней, она сопит в знак приветствия, и я отвечаю тем же. Пумперникель касается меня влажным носом, усы щекочут лицо. Я дома.

Возможно, в этом причина того, почему собаки только недавно стали предметом серьезного научного изучения: зачем спрашивать, если интуитивно уже знаешь ответы? Радость моих встреч с Пумперникель два-три раза в день во многом обусловлена их регулярностью. Простые действия кажутся самыми естественными — они, конечно, прекрасны, но это отнюдь не феномен, требующий научного изучения. С тем же успехом я могу задуматься о природе правого локтя: это просто часть моего тела, и я не ломаю голову над тем, почему он так удобно расположен между плечом и предплечьем, или о том, каким он станет в будущем… Ну хорошо, давайте поразмыслим о «локте».

По сути то, что в определенных кругах называют «связью между человеком и собакой», — вещь исключительная. Не всякое животное будет ждать моего возвращения (и даже не всякая собака); на это способны только одомашненные животные и только та из собак, с которой я установила симбиотические отношения. Наше взаимодействие — это танец, рисунок которого известен только нам. Его сделали возможным одомашнивание и эволюция. Одомашнивание подготовило почву, а ритуалы мы выработали вместе. Мы оказались связаны, прежде чем поняли это. Связь предшествовала рефлексии.

В связи между человеком и собакой нет ничего необычного: животные преуспевают, если взаимодействуют друг с другом. Изначально отношения животных, возможно, ограничивались лишь сексуальным контактом. Но затем физиологическое притяжение уступило место множеству вариаций и привело к появлению долговременных пар, ориентированных на воспитание потомства; групп родственников, живущих вместе; групп однополых, не вступающих в брачные отношения особей, объединившихся в интересах безопасности; даже союзов между дружественно настроенными соседями. Классическая пара — это союз двух половых партнеров. Связь между ними заметит даже несведущий наблюдатель: они держатся вместе, заботятся друг о друге и радостно приветствуют друг друга при встрече.

В подобном поведении как будто нет ничего удивительного. В конце концов мы, люди, тоже пытаемся найти себе пару, поддерживаем отношения с партнером и разрываем связь, если она оказывается неудачной. Но с эволюционной точки зрения связи не так уж необходимы. Цель наших генов — самовоспроизведение, то есть сугубо эгоистическое устремление, как утверждают социобиологи. Зачем вообще себя утруждать? «Мотивация» генов не менее эгоистична: половое размножение увеличивает вероятность полезных мутаций. Также неплохо бывает удостовериться, что половой партнер достаточно здоров для того, чтобы выносить и воспитать новый набор генов.

Вам кажется это притянутым за уши? Ученые открыли биологический механизм, который обеспечивает создание пар. В ходе взаимодействия с партнером высвобождаются два гормона, окситоцин и вазопрессин (оба участвуют в размножении и регуляции уровня жидкости в организме). Они становятся причиной нейронных изменений той части мозга, в которой находится «центр удовольствия». В результате животное охотно вступает в связь — просто потому, что это доставляет удовольствие. У прерийных полевок Microtus ocbrogaster вазопрессин вырабатывается вместе с дофамином — и мыши-самцы очень заботливо относятся к своим партнершам. Прерийные полевки моногамны. Они заключают долговременные союзы. Оба родителя принимают участие в воспитании потомства.

Но это — связь между представителями одного вида. С чего же начались межвидовые отношения, которые привели к тому, что мы теперь живем бок о бок с собаками, спим рядом с ними, одеваем их в клетчатые костюмчики? Первым об этом сказал Конрад Лоренц — еще в 1960-х, задолго до расцвета нейронауки и проведения семинаров по взаимоотношениям людей и животных. Он определил союз, или узы, как нечто, проявляющееся во взаимном, поддающемся объективному наблюдению, влечении. Иными словами, ученый дал определение связи между животными, исходя не из ее цели (поиск брачного партнера), а из процесса (сосуществование, приветствие и так далее). Целью может быть спаривание, но также выживание, сотрудничество, сочувствие или просто удовольствие.

Эта новая точка зрения позволяет считать другие типы связи, не направленные на создание семьи, подлинными союзами — между представителями одного или разных видов. Классический пример — служебные собаки. Например, овчарки в раннем возрасте начинают дружить со своими подопечными — овцами. Чтобы стать хорошим пастухом, собака должна познакомиться с ними в первые несколько месяцев своей жизни. Такие собаки живут среди овец, едят одновременно с ними и спят рядом. Все волки и все собаки, служебные или домашние, проходят в своем социальном развитии сенситивные периоды. В детстве они выказывают привязанность к тому, кто о них заботится, ищут его, реагируют на него иначе, чем на остальных, по-особому приветствуют.[57] Для молодых животных это — ступень адаптации.

Впрочем, остается значительный разрыв между союзом, обусловленным развитием, и союзом, основанным на симпатии. Поскольку мы не спариваемся с собаками и не нуждаемся в них для того, чтобы выжить, — то почему мы дружим с ними?

Мы испытываем ощущение взаимной открытости: каждый раз, когда приближаемся друг к другу или смотрим друг на друга; оно нас меняет. Мы ждем отклика. Я улыбаюсь, глядя, как Пумперникель смотрит на меня; она виляет хвостом, и я замечаю легкие движения ушей и глаз, означающие внимание и радость.

Люди не нуждаются в том, чтобы их пасли, — мы не стадо. И не пастухи. И, как уже было сказано раньше, мы — не стая. Что же нас связывает с собаками?

Собаки по многим критериям — наиболее подходящие кандидаты в друзья человека. Они — дневные животные, всегда готовые проснуться, если мы хотим вывести их на прогулку, и снова заснуть, если мы остаемся дома. (Мало кто держит дома барсуков или муравьедов.) Собаки бывают разного размера, в зависимости от породы, что удовлетворяет человеческим требованиям — пес может быть достаточно маленьким, чтобы взять его на руки, или же достаточно большим, чтобы окружающие восприняли его всерьез. Их тело во многом совпадает с нашим — у собак есть глаза, живот, ноги; а в случае несовпадения мы проводим аналогии — сравниваем передние лапы с руками, морду с лицом.[58] (Хвост — явное несовпадение, но и он по-своему мил.) Собаки движутся более или менее так же, как мы, только быстрее; у них лучше получается двигаться вперед, а не назад; они красиво шагают и изящно бегают. Они управляемы: их можно надолго оставлять в одиночестве, нетрудно прокормить и дрессировать. Они пытаются «читать» наше поведение и, на наш взгляд, вполне нам понятны (пусть даже мы нередко ошибаемся). Они жизнерадостны и надежны. Срок их жизни соотносим со сроком человеческой жизни: собака сопровождает человека на протяжении изрядного отрезка его жизни, например, с детства до юности. Ручная крыса может прожить один год — это слишком мало; серые попугаи (жако) доживают до шестидесяти — это слишком много. Срок жизни собаки в этом отношении идеален.

Наконец, собаки просто неотразимы. Мы возимся со щенками, умиляемся большеголовой коротконогой дворняге, балдеем от носов мопсов и хвостов хаски. Ученые предполагают, что люди инстинктивно тянутся к существам с гипертрофированными чертами, и лучший тому пример — наши дети. Младенцы появляются на свет с гротескными, непропорциональными чертами — огромными головами, пухлыми, чересчур короткими конечностями, крошечными пальчиками. Мы инстинктивно стремимся помочь детям — без помощи взрослого ни один ребенок не выживет. Младенцы очаровательно беспомощны. Возможно, высшие животные с неотеническими, «детскими» чертами вызывают у нас приязнь потому, что они похожи на детей. Притягательность собак отчасти заключается в их пушистости, отчасти в «детоподобии»: слишком крупная для тела голова, непропорционально большие уши, огромные глаза, слишком большой или, напротив, слишком маленький нос.

Все эти черты, несомненно, привлекают нас в собаках, но не объясняют в полной мере нашу привязанность к ним. Связь человека и собаки формируется с течением времени и зависит от характера их взаимодействия. Объяснение может быть весьма простым: это необходимо, и точка. «В конце концов нам нужны яйца», — объяснял один из персонажей Вуди Аллена, рассказывавший о брате, человеке настолько своеобразном, что он думал, будто он — курица. Разумеется, родственники могли отправить его в лечебницу, однако предпочли этого не делать, чтобы не лишать семью источника протеинов. Иными словами, ответ заключается в отсутствии ответа: строить связи — это в человеческой природе.[59] Собаки, которые эволюционировали, живя бок о бок с нами, не отличаются в этом отношении от людей.

Этологи предлагают два объяснения того, почему установление связей естественно для людей и собак. Первое называется проксимальным: это причины, непосредственно обуславливающие поведение. Второе объяснение — ультимальное — говорит о конечных эволюционных причинах. И мы, и собаки (а также их предшественники) — социальные существа, поскольку социальное взаимодействие, как выяснилось, приносит пользу. Популярная гипотеза гласит, что социальность, предполагающая распределение ролей в сообществе, дала людям возможность эффективнее охотиться: наши предки добывали пищу сообща, и это помогло им выжить и добиться процветания, а бедняги неандертальцы, полагавшиеся только на себя, вымерли. Аналогичным образом жизнь в стае позволяет волкам охотиться на крупную добычу, успешно находить брачных партнеров и воспитывать щенков.

Теоретически мы можем взаимодействовать с любыми социальными животными, но, что примечательно, не дружим с сурикатами, муравьями или бобрами. Чтобы объяснить, почему мы отдаем предпочтение собакам, нужно рассмотреть проксимальное объяснение. Оно таково: главное — какой немедленный эффект имеет то или иное действие и как оно сказывается на том, кто это действие предпринимает. В случае со зверями результатом могут быть мясо, добытое на охоте, или половой акт, которым завершается преследование самки.

Этим собаки отличаются от других социальных животных. Есть три вида поведения, посредством которых мы поддерживаем связь с собаками, чувствуя себя вознагражденными. Это, во-первых, физический контакт; прикосновение животного — не просто стимуляция нервных окончаний в коже. Второй — ритуал приветствия; радость при встрече друг с другом — это узнавание и признание. Третий — тайминг, «измерение времени»; от темпа нашего взаимодействия с собакой многое зависит. Все три фактора неразрывно связывают нас с собакой.

Нам обоим не очень удобно, но мы не двигаемся. Он лежит у меня на коленях, поперек, свесив уже довольно длинные лапы. Его голова задрана вверх и лежит у меня на правом локте — так, чтобы не терять мое лицо из виду. Чтобы продолжать печатать на клавиатуре, мне приходится держать руку на весу над краем стола (свободно двигаются только пальцы), а самой наклониться. Мы изо всех сил держимся друг за друга, и это значит, что наши судьбы вот-вот переплетутся (или уже переплелись).

Его зовут Финнеган. Мы взяли его из местного собачьего приюта, выбрав из десятков псов, клетки с которыми заполняют десяток комнат. Помню момент, когда я поняла, что это будет Финнеган. Извлеченный из вольера и посаженный на стол, на котором люди, разносящие бактерии, осматривают больных животных, щенок завилял хвостом, замотал ушами, а потом прижался к моей груди, сунув морду под мышку. Так-то вот.

Нередко к животному нас влечет возможность дотронуться до него. Наши тактильные ощущения механистичны, они отличаются от других наших сенсорных способностей и, вероятно, гораздо более субъективны. Раздражение свободных нервных окончаний в коже бывает для нас, в зависимости от ситуации и силы воздействия, приятным, болезненным, непереносимым — или вовсе незаметным. Если мы рассеянны, болезненный ожог может показаться слабым раздражением. Нежеланное поглаживание мы можем счесть домогательством.

Впрочем, в нашей ситуации прикосновение, или контакт, означает просто физическое сближение. В некоторых зоопарках посетителям позволяют не просто посмотреть на животное, стоящее по ту сторону ограды, но и коснуться его. Еще лучше, если животное отвечает на прикосновение, например, лижет теплым языком или берет пищу с протянутой руки. Дети и взрослые, которые подходят ко мне на улице, когда я гуляю с собакой, хотят не просто рассмотреть ее — они желают приласкать ее, погладить. Быстрого поглаживания (потрепать по холке) часто оказывается достаточно. Даже краткого прикосновения хватает, чтобы у человека возникло ощущение связи.

Собакам и людям в равной мере свойственно внутреннее влечение к контакту. Контакт между матерью и ребенком естественен: поскольку ребенок требует еды, он тянется к материнской груди. Оказавшись у матери на руках, он, разумеется, успокаивается. Ребенок, за которым никто не ухаживает — ни мужчина, ни женщина, — будет развиваться аномально (но было бы негуманно проводить подобный эксперимент).

Тем не менее в 1950-х психолог Гарри Харлоу провел ряд сделавших его печально знаменитым опытов, доказавших важность телесного контакта ребенка с матерью. Он отнял детенышей макаки-резус у матери и вырастил их в изоляции. У них была возможность выбрать «суррогатную мать» — куклу размером со взрослую обезьяну, обтянутую махровой тканью, с мягким наполнителем и лампочкой для подогрева изнутри, — или же проволочный каркас в форме обезьяны, снабженный бутылкой с молоком. Первым открытием Харлоу стало то, что малютки проводили почти все время, свернувшись рядом с мягкой игрушкой, но пить молоко бегали к проволочной «матери». Если в клетку помещали пугающий предмет (например, угрожающего вида аппарат, производивший громкие звуки), детеныши бежали к мягкой игрушке. Они стремились к контакту с чем-то, хотя бы отдаленно похожим на настоящую мать, которой они были лишены.[60]

Харлоу обнаружил, что выросшие без матери обезьяны сравнительно нормально развиваются физически, но испытывают серьезные трудности с социализацией. Они плохо взаимодействуют с другими обезьянами — испуганно забиваются в угол, когда в клетку подсаживают сородича. Социальное взаимодействие и физический контакт не только желательны, но и просто необходимы для нормального развития. Несколько месяцев спустя Харлоу попытался «исправить» обезьян, которых сломала изоляция. Он обнаружил, что наилучшее лечение — это регулярный игровой контакт с молодыми нормальными обезьянами, которых ученый называл «терапевтами». Некоторые из выросших в изоляции обезьян вернулись к более или менее нормальной социальной жизни.

Понаблюдайте за младенцем, чьи зрительные и тем более моторные способности ограничены: он пытается прижаться к матери и требует контакта — точно так же, как новорожденные щенки. Рождаясь слепыми и глухими, они сразу же стремятся прижаться к матери или к любому подходящему объекту Этолог Майкл Фокс сравнил голову щенка с термотактильным сенсорным датчиком, который движется, пока не коснется чего-либо. Таким образом, основы социального поведения закладывает телесный контакт. Волки, по подсчетам ученых, притрагиваются друг к другу (к морде, телу, хвосту) в среднем шесть раз в час. Они лижут друг друга — шерсть, гениталии, пасть, раны. И, разумеется, они соприкасаются в ходе агонистического (конкурирующего) поведения, которое у волков, в отличие от многих других биологических видов, предполагает контакт — толчки, укусы, захват пасти или головы.

[57] Возможно, именно в это время следует знакомить щенка с хозяином. По этому вопросу существует на удивление мало хорошей научной литературы. День, когда люди берут щенка, определяется чем угодно, только не оптимальным возрастом собаки и ее готовностью познакомиться с новым владельцем. Во многих американских штатах действуют законы, запрещающие продавать щенков младше восьми недель, — чтобы воспрепятствовать продаже не достигших физической зрелости животных. Заводчики, распродавая помет, блюдут собственные интересы — но социальное узнавание требует опыта. В возрасте от двух недель до четырех месяцев собаки с необыкновенной легкостью постигают окружающий мир. Ни одного щенка не следует отбирать у матери, прежде чем он перестанет сосать (то есть в возрасте от шести до десяти недель), и собак следует знакомить с людьми точно так же, как и с другими собаками.

[58] Обычно человека привлекают животные, которые хотя бы отдаленно похожи на него. Поэтому далеко не все животные получают статус домашних питомцев и «заслуживают» уподобления человеку. Таковы, например, собака и обезьяна, но не угорь или, скажем, гигантский скат манта. Я никогда не слышала, что кто-нибудь хвастается: «Знаешь, этот морской желудь просто обожает кататься со мной в лодке». Разница в нашем отношении к морскому желудю и обезьяне — отчасти эволюционная, отчасти вызванная сходством с нами. Детеныш обезьяны, который держится за материнский палец, немедленно вызывает в воображении аналогичную сцену с участием детей. Но, как бы ни ласкался к своей матери маленький угорь, мы вряд ли назовем это зрелище трогательным.

[59] Социобиолог и энтомолог Эдвард О. Уилсон, достигший удивительных высот в изучении муравьев, предположил, что человека отличает привязанность к другим формам жизни (биофилия). Эта гипотеза сколь привлекательна, столь и спорна. Я предпочитаю согласиться с героем Вуди Аллена.

[60] Изучая поведение щенков, исследователи обнаружили, что щенки, обеспокоенные разлукой с матерью, братьями и сестрами, скулили меньше, если им давали полотенце или мягкую игрушку (синего ягненка). Можно сделать вывод, что решение проблемы — это нечто мягкое и знакомое (поэтому дети так любят плюшевых медвежат); нечто подобное может избавить собаку от беспокойства, которое она испытывает, оставшись дома одна.