— Я люблю тебя, доча.
Не любит, и память услужливо отбрасывает тебя за зеркальную перегородку, а ты смотришь в глаза серебра со сталью и зная, что врет, все равно веришь. И говоришь:
— Спасибо, — почти со слезами.
И уже про себя: спасибо, что был со мной, спасибо, что разрешил быть с тобой, спасибо, что сейчас, когда хочется умереть — рядом.
— Доча? — заглядывает в глаза, а ты прячешься у него на груди. Широкой, вкусно пахнущей миндалем и твоим любимым цветком. Обнимаешь его, крепко-крепко, чтобы не вырвался, чтобы вырвал тебя из отчаянья, и качаешь безмолвно головой, чтобы не беспокоился.
Все в порядке. Ты справишься.
— Черт, — срывается с уст императора, и ты понимаешь: он увидел того, с кем ты уйдешь с церемонии. Руки, обнимающие тебя, стали жестче: не только увидел, но догадался или считал беспокойные мысли.
Поднимаешь голову, и тоже смотришь на черта. Если крылья не оправдали надежд, если не оставили тебе выбора…
— Нет.
Высвобождаешься, делаешь шаг, удаляясь. И смотришь, как на твоих глазах, черт растворяется. Был — и нет его. И слышишь не оправдание, а приказ:
— Я сказал: нет, доча.
И боль твоя только усиливается от разрушенной веры. Ты для него — никто. Всего лишь — третий эксперимент. Ты не должна проявлять своеволие, потому что иначе разделишь судьбу первого, второго, приговоренного пятого и… что стало с четвертым? Лэйтон не сказал о нем ни единого слова.
Сыграть или сдаться?
Вырываешь свою улыбку у наблюдающего за тобой мага и говоришь проникновенно-мягко:
— Хорошо.
И чтобы поверили — на секунду снимаешь блок.
Тебе верят. Император сказал — нет, а ты говоришь — хорошо. Ну, сказал и сказал, что в этом плохого? Когда двое открыты для диалога — всегда хорошо.
Праздник в твою честь кишит яркими событиями: танцоры, вкусности, разноцветные шарики, воздушные змеи, детский смех, внимательные взгляды воинов, подхалимы. Ты любезна со всеми, с кем тебя знакомят, ласково улыбаешься тому, кто к тебе приценивается.
Сын императора соседней империи. Какая честь, право.
Кровь бурлит или потоки силы бесчинствуют?
Улыбка становится шире. Ты можешь играть: легал проще, чем корри, прикинуться ангелом.
Адэр понимал, что сунуться в логово могущественного противника, который вытер о тебя ноги — по меньшей мере, неблагоразумно. А сунуться второй раз, когда не только указали на дверь, но и пинка дали — мм, опасно и глупо. Но кто видел благоразумного черта? И черта, что своего не добился?
Император выставил его с церемонии, мысленно переговорив с магом. Столько внимания важных персон одному обычному черту — ах, приятно, господа и лестно. Он, правда, и не планировал прятки, открыто маячил среди народа, но чтобы им сыграли в пинг-понг? Отбросив за пределы границы?
Это, господа, лишка!
Верхний слой сняли при первом переходе, ну так всегда есть второй, напоследок — третий. Черт — он, как луковица, многослоен, если необходимо. Тело как чужой придаток, подчинялось, предварительно отплатив болью, но… Боль не прекращаемая перестает ощущаться и становится вполне сносной. Нужно просто не вспоминать, как переступал через собственную кожу, кровавыми ошметками лежащую на земле и не вслушиваться в хруст костей перебитого колена.
Несколько дней и придет в норму. Вот только решит вопрос, за которым пришел, отлежится в одном из тоннелей, и снова — молод, красив, одинок и кроме дракона, никому не нужен. Хотелось свой дом или хотя бы угол, но свой. Пусть маленький, неуютный, но чтобы никто не пришел и так вот, махнув рукой, не имел права сказать: «убирайся».
Убрался. Но не один. Хуже всего, что вслед за собой тянешь единственного друга: дракон, несмотря на милостивое разрешение, не остался у дома. Адэр доказывал ему, что так будет лучше и безопасно, а он смотрел глазами обиженного ребенка и рвал душу на части. Мол, что же ты, я тебе как собака: захотел — взял, захотел — бросил?
Повернулся хвостом и молча поплелся к обрыву. Сел, перегородив тропинку, не хотел оборачиваться и говорить, сколько черт ни пытался к нему достучаться, а потом бросил взгляд и резко, в своей удивительной манере, послал Адэра со своими нравоучениями, доброжелательностью, заботой и короткой дружбой.
— Я… Ты… — ткнул в грудь острым когтем, зашипел разочарованно, снова отвернулся. Не нужно слов, чтобы дать знать, что ты чувствуешь, если не боишься открыться. Дракон не мог говорить, но щит у груди не держал, несмотря на чешуйчатый панцирь, а черт…
Сел рядом с ним, обнял, пощекотал под крылом, послушал возмущения и кряхтение, а потом к нему опустилась огромная морда и близко, к самой ладони — острое ухо.