— Вот и ответ: любишь ли ты его.
Вилла на секунду потупила взгляд, снова посмотрела прямо. Глаза ее напоминали серую вязь уличной лужи с разводами бензина.
— Ты думаешь, когда любят, прощают все?
Император ответил властно, без заминки, только голос прозвучал резче обычного:
— Я в этом уверен.
— Надеюсь, ты как всегда прав.
Ответ прозвучал мягко. Слишком мягко. И слишком покорно. Ему нужно остаться одному, поразмыслить: дочь — уже не та девочка, за которой он присматривал. Не та, что плакала из-за соседских мальчишек, разорванных бус, что радовалась черной жемчужине и даже не та, что переступила через зеркало в Наб. Город демонов и новые знакомства, как каменщик-самоучка, высекли ее наивность, грубо разбрасывая осколки, и то, что вышло в итоге, вряд ли походило на первоначальную задумку.
— Не сомневайся, а лучше иди переоденься для церемонии. Я хочу, чтобы тебя увидели во всем великолепии. Я хочу, чтобы все тобой восхищалась. Как я.
— Ты прав, пора готовиться, но, Господи, я так волнуюсь…
День, о котором она мечтала, настал! И крылья ей подарит отец, а не герцогиня! Только бы выдержать обряд, только бы не расплакаться от боли, которая, она слышала, пронизывала не только сжигаемую кожу на спине, но рвала сухожилия.
— Я буду рядом, — подбодрил император, за что получил быстрый поцелуй в щеку.
Он мысленно проследил взглядом за Виллой, вылетевшей из его покоев со скоростью айпи, невольно улыбнулся, когда она едва не сбила горничную на повороте, а та, поворчав, принялась высказывать, что совсем не осталось времени для красивой прически.
— Жаклин, — послал мысленный приказ, — пусть волосы моей дочери будут распущены.
Горничная вздрогнула, с трудом подавила в себе порыв перекреститься, присела в неуклюжем реверансе.
— Да, ваше императорское величество! — воскликнула так громко, что у Виллы на секунду заложило уши. — Будет сделано!
— Смотря что, — осматриваясь по сторонам, предупредила Вилла, но, подмигнув мысленно отцу, пошла вслед за горничной.
Его дочь с характером, и на удивление, императору это нравилось. Она — настоящее сокровище, за которым мало кто не мечтает протянуть лапу. Но это его удача. Наконец-то, после стольких ошибок — удача…
Он пошел против холодности Уны, счастья Алиши, ненависти Лэйтона, но теперь можно с уверенностью сказать, что дело того стоило.
Услышав первый гром осени, император распахнул все окна в покоях. Фиолетовые тучи, кувыркаясь, крутились по небу, пряча себе за спину лучи солнца.
— У меня получилось, — император с наслаждением втянул в легкие пропитанный влагой воздух. Вытянул руку, схватывая первую каплю дождя. — Наконец-то!
Глаза на ковре, наблюдающие за ним, скептически улыбнулись.
Глава № 20
Дверь открылась, и Уна без приглашения вошла в комнату Виллы. Бросила снисходительный взгляд на падчерицу, прихорашивающуюся перед зеркалом в новом серебряном платье, отметила расшитый белым жемчугом пояс, но предпочла осмотр комнаты, а не тощей фигурки. Тем более что здесь она не была, хоть и живет в замке от начала молодости. Будь ее воля, и дальше держалась от левого крыла, но!
Разве не ее долг, как хозяйки, быть приветливой, а как мачехи — заботливо вручить подарок, который не донес для сестренки Лэйтон?
Император контролирует последние приготовления перед обрядом, к тому же, гости, прибывающие в Ристет уже более двух часов, не оставляют времени следить за эмоциональным фоном всех жителей замка. Но если он и присматривает, ничего подозрительного и стоящего повышенного внимания императора не обнаружит. Уна ничего не чувствует, кроме быстротечности времени, взволнованностью Виллы пропитались все стены еще от зари, а нервозность Алиши объясняется маршем на каблуках и испытанием тесным платьем.
— Ты что-то хотела?
Девчонка имела наглость вздернуть конопатый нос и уставиться серыми глазами мужа. Другую на месте Уны это привело бы, по меньшей мере, в негодование, а у нее вызвало только смутное желание выдрать ее распущенные патлы. Может, тогда служанки перестанут сетовать, что руки болят вычесывать коричневые волосы из ковролина, а Вилла научится складывать оставшиеся волоски в достойные, благоразумные прически?
Или ей попалась горничная с кривыми руками и без вкуса? Бросила взгляд на Жаклин, притихшую за спиной падчерицы; легкий жест на дверь, и та послушно засеменила на выход.
— Жаклин, останься.
Горничная, сжавшись, как проколотый шарик, вышла, плотно закрыв за собой дверь. Уна могла пояснить Вилле, кто и что решает в замке, но лучше, если бедняжке не придется морочиться с правилами, этикетом и другими сложными для нее науками.