Звёзды, души и облака: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Машина не для городских перевозок, а для дальних. Специально оборудованная, салон — весь под решётками. Вот она и сломалась, и Тоха застрял в нашем городском отделении. Уже пять дней он отлежал.

Странное было ощущение у меня. Человек, который покрывал большое воровство, а, может, и главный из ворующих, наказывал другого — маленького, беззащитного человечка. Наказывал за совершенно недоказанное, мелкое воровство.

Да и само это отправление в психушку… как-то дурно всё это попахивало….

А так как на сердце у меня было неспокойно, то я взяла с собой, кроме апельсинов, ещё и маленькую книжицу такую. «В помощь кающемуся». Книжица эта, хоть и маленькая, написана была хорошо. Я сама её читала и перечитывала, несколько раз.

Там был раздел такой: «Грехи, вопиющие к небу об отмщении». И среди этих грехов — как раз и был такой, как обида, нанесённая беззащитному. Воровство у сирот, например. И не только воровство…

Сунула я эту книжицу в сумку. Может, дам ему почитать, а может, и нет. Сама в дороге почитаю. В маршрутке.

В ординаторскую меня пропустили, так как я была в халате. Доктор, женщина ещё молодая, встретила меня тепло, как родную. Уж и не знаю, почему.

— Мальчик у вас — ничего, — сказала она. — Он уже не протестует, а нас тут развлекает всех. Личность у него сохранена.

— Да, я это понимаю. Потому и пришла.

— Конечно, личность не простая. В отделение реабилитации, в детское, было бы неплохо. Но в подростковом — трудно ему будет. Он ещё — совсем ребёнок. Маленький. И ростом небольшой.

— Он — с четырёх лет по детдомам. Там всё у него в истории — и ЗПР (Задержка психического развития), и ЗРР (Задержка речевого развития), и энурез до десяти лет. И в реабилитации он дважды лежал. Вы же знаете, как там лежат.

— Да, да.

Доктор знала.

— У нас как-то, два года назад, летом был сиротский лагерь, — продолжала я. — Я до этого и не знала, что детей, из сиротских заведений, отправляют каждое лето в вашу «реабилитацию». Да?

— Да, — не могла не подтвердить психиатр.

— Так они у нас были, после вашей «реабилитации». Там же их держат на медикаментах?

На слабеньких.

— Они были у нас, после лечения. Это же ужас, что было! Как они вообще интернат оставили целым! Даже воспитателей наших на работу с ними не брали. Дети приезжали со своими воспитателями. После медикаментов, на воле, дети эти — как бы «отрывались», что ли. Причём — на всём «отрывались». И на людях, и на вещах. И друг на друге. Дрались беспощадно, и всё разрушали вокруг себя.

— Нет, тут я с вами не согласна, — ответила мне психиатр. — Вернее, не полностью согласна. Отделение реабилитации — неплохое, и оно свою функцию хорошо исполняет. Вы не забывайте, с кем оно имеет дело, это отделение. А отделение для младших — это, вообще, почти элитный детский сад, хоть там и школьники лежат. Там и цветы, и игрушки, и индивидуальные занятия. И прогулки.

— Я говорю о том, что видела. Вообще детей-сирот видеть тяжело, а если ещё их много…

— Да, я и сама преклоняюсь всегда перед теми, кто работает с сиротами. Я бы, если бы моя была воля, ввела бы в психиатрию специальный курс, по сиротской психологии, и по сиротской психиатрии. Гораздо полнее бы это преподавала, чем нам преподают. У вас же, в интернате, тоже сирот много?

— Много. Только у нас — и родительские дети есть, и не только «социальных» родителей, но и «нормальных». У нас это сиротство как-то не бьет в глаза. И всё равно, иногда кажется, что у этих детей — какой-то части души… не хватает, что ли. И, как не бейся, как не пытайся её восполнить — нет её, и всё. Воспитатели — не все выдерживают.

— Вот-вот, я об этом и говорю, — откликнулась психиатр. — То, что не заложено в человека в раннем детстве, иногда, во взрослой жизни, уже невосполнимо…

Не хватает общего количества любви, на килограмм веса. Это если по-врачебному выразиться. Они не умеют отвечать добром на добро. Они неблагодарны бывают, и тре бовательны… эгоистичны… И вечно несчастны… Конечно, в разной степени.

— А что мы можем изменить? — она склонила голову и посмотрела куда-то вдаль, через зарешеченное окно.

— Можно мне к Тохе, в палату пройти? — спросила я.

— Думаю, что можно. Я сейчас проведу вас.

И мы вышли из ординаторской. Доктор заперла её на ключ, как положено.

Отделение представляло собой длинный коридор, с палатами по обе стороны. Причём, некоторые палаты были с дверями, а некоторые — без дверей. И мужские, и женские. И лица, лица, лица. И тела…

Вот она, изнанка жизни. Там, за забором — лицо жизни. А тут — изнанка. Лица с выражением неприкрытых эмоций. Злобы, страха, придурошной радости. Лица — остановившиеся, больные. Неопрятные, обрюзгшие, или высохшие тела.