Андрасси слегка передернуло. Но не очень сильно.
— Это неправда.
— Я знаю.
Сатриано говорил сухим тоном.
— Я знаю Форстетнера гораздо дольше, чем вы. Даже в двадцать лет его можно было бы поместить безо всякого риска в гарем, наполненный хоть женщинами, хоть мужчинами.
— А! В самом деле?
Андрасси это немного развеселило.
— Ну вот, вы же видите.
— Это, может быть, еще хуже. Форст хочет, чтобы о нем говорили. Он перепробовал все. Теперь пробует еще этот способ. Но за ваш счет. За счет вашей чести.
У Андрасси был такой вид, словно он ничего не понимает.
— Раз это неправда…
— Паршивец, плут и паршивец, — произнес Сатриано.
Лицо его было неподвижно. Презрение слышалось только в голосе.
— Ну что это вы!
Андрасси приподнял голову. На кого-то он был похож сейчас. Сразу Сатриано даже не понял, на кого. Но внезапно его озарило: Андрасси с его расстегнутой на груди рубашкой, с его взглядом, одновременно и дерзким, и трусливым, в какой-то момент был похож на Жако.
— Это правда, — сообщает Форстетнер. — Она нагрела меня на пятьдесят тысяч лир, эта Уотсон. Но зато я переехал на виллу на две недели раньше. Есть все-таки на свете справедливость.
У Андрасси на вилле очаровательная комната. Пасеков с большим вкусом подобрал туда мебель.
— Вот видите, — сказал он однажды Андрасси, — вот видите, я правильно поступил, не взяв тогда вас к себе на работу.
Андрасси пытается прочесть в светлых глазах антиквара, что тот недоговаривает. Но Пасеков, живя в эмиграции вот уже тридцать лет, сумел научиться скрывать свои чувства. Взгляд его ничего не выражает. Покраска была поручена Восу. Забавы ради тот на каждой двери что-то нарисовал: тюльпан, пароход, арлекина. Сначала Форстетнеру это не очень нравилось. Но Вос рассказал ему, что Дейвид Герберт Лоренс, когда жил в Таосе, разрисовал у себя в доме все, что мог, и даже нарисовал змею и подсолнух на уборной. Это убедило его. Когда-то Лоренс провел неделю на Капри. И этого было достаточно, чтобы обрести в глазах Форстетнера безграничный авторитет.
— Я позаимствовал это у Лоренса, — сообщал он своим гостям.
Нотариус поставил последнюю закорючку в договоре купли-продажи прекрасной виллы «Бразилия». Договор оформлен на имя Четрилли, и надо честно признать, что без него, без его хитростей, без его упорства, без его споров по каждому пункту госпожа Мисси никогда бы не заполучила ее за двадцать восемь миллионов. Вилла великолепна, и даже сама Ивонна Сан — Джованни считала, что она стоит тридцать пять миллионов. Но прежде чем там поселиться, Четрилли и бывшая вдова Мисси проводят медовый месяц на Азорских островах.
В полдень, на площади, на террасах трех кафе по — прежнему царит небольшое оживление. Леди Амберсфорд хлопает ресницами, вздыхает. Вос вытягивает свои длинные ноги. Новый комиссар полиции проходит между столами. Форстетнер тоже регулярно заходит сюда. Время от времени, особенно когда кто-нибудь на него смотрит, он наклоняется к Андрасси, кладет свою руку на его. Андрасси покорно улыбается. Люди переглядываются. Форстетнер в восторге. Недавно один иллюстрированный журнал опубликовал его фотографию в одном ряду с фотографиями леди Амберсфорд, Ивонны Сан-Джованни и некоего итальянского герцога, который ничем не привлекает внимание общественности, кроме его привычки носить коралловые браслеты. А портрета Сатриано нет, в статье лишь упоминается его имя. Так ему и надо. Он стал таким ворчуном! По любому поводу у него свое мнение! Просто невероятно.
— Дуглас, заходите ко мне, когда хотите. Всегда буду рад вас видеть. Но ваш секретарь меня раздражает.
— Я думал привести к вам мою старую подругу, леди Амберсфорд…
— Хочу быть с вами откровенным, Дуглас, вы можете приводить ко мне кого угодно, но вот что касается леди Амберсфорд, то, если быть откровенным, я предпочел бы, чтобы вы не делали этого.
На Капри, право же…
— Он явно становится старомодным, этот Джикки, вы не находите?
Иногда по вечерам Андрасси скучает.
Тогда Форстетнер говорит ему:
— Сходи куда-нибудь, развлекись.