Гипнотический роман: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Невежды! Сколько их в этом святилище природы и науки! Безобидные зеваки, негодяи, праздно проводящие день, в ожидании ночи, покровительницы их похождений. Животные с их беспечностью и странностями отвлекали одних от их черных замыслов, а других погружали в глупое изумление, которое у них выражалось все одной и той же мыслью: «Как они безобразны!».

Безобразны, эти почтенные слоны, спины которых — как черные скалы, поросшие посохшей травой! Безобразны, эти верблюды и эти драмодеры, с их шелковистою шерстью, с большими задумчивыми глазами, в которых ясно выражается спокойствие пустыни, эти носороги, с толстой кожей, напоминающей броню. Безобразны эти обезьяны, которые как будто дразнят человека, и эти кондоры, с плешивыми головами и пушистыми воротниками, и эти марабу, похожие на мудрых раввинов, слишком крепко придерживающихся нелепых текстов. Безобразны, все эти древние дети Земли, эти величественные, фантастические образы! Безобразны, потому что не похожи они на толстопузых буржуа, на тощего крестьянина, на женщин, которые, за неимением перьев, вынуждены одеваться в безобразное тряпье!..

Не потому ли сумасшедший избегал этих зверей, что он находил их также безобразными? Не потому ли он опять возвращался к ним, что находил их такими же смешными, как его собственные мысли? При виде некоторых животных, например священных ибисов, он дрожал всем телом, другим же он грозил кулаком. В эти дни он забывал даже о своем скудном обеде. Кожаный мешок, который он носил через плечо и куда он прятал свои жизненные припасы и деньги, оставался запертым. Когда в пять часов сторожа запирали зверинец, лицо сумасшедшего выражало горькое разочарование: со сложенными руками, с осунувшимся лицом, с горькой улыбкой на устах. Между тем вокруг него воцарялась тишина, так как посетители уходили домой обедать, но он не уходил и бродил по самой глухой части сада, не заходя, однако, с одной стороны дальше старого, обвитого плющом дома директора, а с другой, помещения дикобразов. Он избегал смотреть на пресмыкающихся; проходя мимо их помещения, он старательно поворачивал голову по направлению к клеткам, где находились мрачные птицы: вороны, совы и беспокойные, как грешные души, сороки.

Иногда, испустив стон, похожий на крик животного, попавшего в беду, он тайком вынимал из своего мешка почти совершенно истертую карту Африки, как будто отыскивая необходимую справку, потом снова тревожно складывал карту, как бы боясь выдать тайну своей жалкой жизни.

II

Как раз над галереей пресмыкающихся жил старый препаратор по имени Онора Мери, который, несмотря на важные работы о Pterosaurus, новой ящерице с полуострова Малакки; о гистологическом строении зубов большого нильского крокодила (помещенной в «Savants etrangers»), о змееобразном состоянии черепов в период развития и т. д., и т. д., все-таки не считался серьезным ученым: его упрекали за то, что он занимался так называемым в то время «животным магнетизмом», что, будучи эрпетологом, он производил опыты над истеричками и сомнамбулами, что он старался популяризировать открытия, еще упорно оспариваемые. Лишенный всякого честолюбия, он не обращал внимания на все эти толки, довольствовался своим скромным положением и достиг удивительных результатов. Он один из первых старался объяснить себе явление внушения мыслей и развить странные последствия той почти безграничной власти, которую может иметь один человек над другим.

Онора Мери был мрачный маньяк. Он перенес страшное горе, потеряв, при самых грустных обстоятельствах своего несравненного друга, руководителя в его занятиях естественными науками. Родившись в госпитале, воспитанный в благотворительном заведении, Онора был сперва слугою. Его хозяин Реймон Сильвестр, человек замечательно умный и с превосходным сердцем, пораженный его сметливостью, решился его воспитать настолько, чтобы он мог впоследствии помогать ему в его работах по анатомии пресмыкающихся. Они вместе составляли записки и жили в полной общности идей и чувств. К несчастью, Сильвестр вздумал однажды, кроме мертвых животных, взглянуть и на живую природу, на необъятный мир, и лаборатория казалась ему с тех пор тесной, как могила.

— Наша планета так мала, — говорил он, — что стыдно не знать ее всю. Пойдем со мной, Онора, Мы отправимся на берега великих рек, излюбленных аллигаторами, в страны, где водятся самые опасные змеи, и мы будем тогда изучать на живых существах, а не в скучном зверинце, нравы этих дорогих нам животных.

— Реймон, ты шутишь, ты очень хорошо знаешь, что мы не охотники, не колдуны, и что ученые нашего сорта могут сделать что-нибудь путное только со скальпелем в руке.

— Это возможно… Ты прав, конечно… Но все-таки с некоторого времени (не одинаковы ли мысли и желания у нас) тебя так же, как и меня влечет к неизвестному, и ты так же сгораешь нетерпением видеть свет.

Он говорил правду, но Мери не хотел с ним согласиться в этом, потому что натуралист-помощник (это было звание Сильвестра) и препаратор не могли оставить должность оба сразу.

Реймон Сильвестр сначала отправился в кругосветное путешествие. Спустя шесть месяцев он возвратился с желанием уехать снова.

Он всегда любил Онора, но так спокойно, что мог отлично обходиться и без него. Он сделался добычей ужасной страсти, он жаждал простора, движения, беспрестанной смены вещей и существ. Хотя он и привез огромные коллекции, но не интересовался более естественной историей. Его мечтой было попирать ногами девственную почву. Онора поощрял его, угадывая в нем гений великого путешественника.

На Лионском вокзале, когда они обнялись в последний раз, Реймон понял печаль Онора, он почувствовал всю горечь их разлуки и был в нерешительности, но такой легкой, увы! Что он не выразил ее даже словом, а только более долгим объятием.

Он писал из Марселя, Неаполя, Капри и Хартума. В своем последнем письме он извещал своего друга, что встретил некоего француза по имени Адриян Брюно, и что он предложил ему вместе с ним исследовать страну озер. Затем полное молчание. Онора писал, осведомлялся в Египте, ему не могли дать никаких сведений. Тогда он сам отправился на берега Нила. Употребляя всю мудрость ученого человека, все внимание своего опытного ума, пользуясь, наконец, вполне научным методом, как будто дело шло о реставрации исчезнувшего вида, ему удалось, наконец, напасть на след своего друга: недалеко от истоков реки, на территории одного черного племени, он нашел вполне ясные доказательства смерти Реймона Сильвестра. Вождь племени был одет в сюртук несчастного и вместо шарфа повязал себе на шею один из его носков, метка которого, несмотря на слой грязи, была еще видна. Эти дикари нисколько не боялись признаться, что по совету другого белого человека, его сотоварища, они бросили несчастного в реку на съедение крокодилам.

Онора Мери сейчас же заподозрил Адрияна Брюно, но негры не могли ему дать приметы убийцы. Онора искал его везде, и в Египте, и в Европе. Прошло уже более 10 лет, как он снова стал заниматься в музее, и не прошло ни одного дня, чтобы он не думал о мести. Он познакомился с гипнотизмом, надеясь с его помощью раскрыть самые сокровенные тайны. Эта совершенно неосновательная идея, которая возникла у него только благодаря страстному желанию мести, не потухла в нем и до сих пор, хотя все субъекты, которых он спрашивал насчет Адрияна Брюно, никогда не сказали ему ничего определенного. Мери часто ходил в Сальпетриер, там он познакомился с Бюрком, и там же следил за опытами господина Шарко. Каждую минуту Онора сталкивался с душевнобольными. Он не мог оставаться равнодушным при виде сумасшедшего. Когда он из окна своей комнаты замечал этого человека, бледного, бродившего перед галереей, не зная, где остановиться, им овладевало страстное, почти болезненное любопытство.

Какая темная мысль, спрашивал он себя, приводит его постоянно сюда, где ему так тяжело? Сумасшедшие — это беспокойные, мнительные существа. Если убийца Реймона Сильвестра потерял рассудок, что часто случается после преступления, он не преминет явиться в те места, где жила его жертва. Этот безумец все справляется с картой. Что это за карта? Я не могу рассмотреть ее при моем плохом зрении… Эта карта, его сапоги, износившиеся от беспрестанной ходьбы — все это, быть может, говорит за то, что он воображает себя в путешествии. Он приходит сюда в места, где есть пресмыкающиеся, чтобы посмотреть на животных, которые ему напоминают или даже представляют ту страну, которая постоянно влечет его к себе. Он никогда там не останавливается: что-то ему мешает, что-то такое, над чем он скоро одерживает верх: я видел жесты, которые не оставляют во мне никакого сомнения на этот счет… Он имеет вид человека прекрасно все видящего, но не смеющего признаться даже себе в том, на что он смотрел.

Обдумав все это, Онора не был уже в состоянии освободиться от этой мысли. Ужасное подозрение, в котором он столько раз обманывался, удивительно упорно остановилось на этом помешанном, Раз, сидя у окна, Онора поджидал его возвращения. Увидев сумасшедшего, Онора побледнел. Собрав всю свою силу воли, он сосредоточил на нем всю энергию своего взгляда и громко произнес, как будто бы тот мог его услышать.

— Остановись же перед этими животными, которых ты сгораешь желанием посмотреть!

И сумасшедший остановился в нерешительности.

— Ну, взойди же! — сказал Онора.

И сумасшедший приблизился к двери.

Пот каплями выступал на лбу Онора. Потом он с проклятием затопал ногами. Сумасшедший удалился быстрыми шагами и скрылся на повороте аллеи.

Но он непременно опять придет сюда, утешал себя разочарованный препаратор, и действительно, на другой же день, этот человек снова возвратился. Он, по-видимому, был спокойнее обыкновенного и так важно развернул свою карту, что Африка делалась отчетливо видна. И на этот раз ему как видно хотелось подойти к гадам, но и на этот раз он этого не сделал.

— Он войдет, войдет туда! — повторял Онора.

Он приказал сторожам пресмыкающихся впускать его во всякое время и позволять ему везде ходить свободно, но незаметно для него следить за ним.

III

Сумасшедший целую неделю не возвращался в зоологический сад. Может быть, он предчувствовал свою погибель или, может быть, заболел. Хотя он продолжал постоянно ходить, но перестал есть, и странно было видеть у сумасшедшего, это беспрестанно движущееся тело, не принимающее пищи. Этот несчастный более не принадлежал себе. Невидимая рука водила его повсюду и часто толкала его в места, которых он боялся больше всего. И вот он снова появился в музее и направился прямо в помещение пресмыкающихся. Он пришел туда в то время, когда запирали ворота. Он позвонил, выдав себя мальчику за русского ученого, которому правительство поручило осмотреть все эрпетологические коллекции Европы.

Был жаркий день, ожидалась гроза. Темные тучи низко нависли над землей, заслоняя солнечный свет. На дворе птицы испускали пронзительные крики, которые были слышны через двойные рамы галереи. Последняя, всегда отапливаемая даже и в середине лета, насытилась также электричеством. Капли пота выступали на лбу сумасшедшего. Он смотрел, и его широко раскрывшиеся зрачки делали глаза еще более мрачными, Глубокая тишина царила в зале, посетитель двигался, как тень, пресмыкающиеся также двигались без шума: одни медленно скользили по воде, другие тихо распрямляли свои кольца на мягких покрывалах.

Крокодилы прежде всего привлекали внимание. Их было с дюжину в каменном бассейне, окруженном изогнутой решеткой. Там их было два различных вида; один вид — огромные крокодилы с берегов Нила, другой — средней величины, с реки Миссисипи. Но все они были страшны с их пастями, унизанными хищными зубами, ужасны также и вследствие резкого контраста между их головами и туловищем, которое хотя и было больших размеров, но казалось детским: короткие руки и чрезвычайно маленькие кисти, как у пухленькой девочки. Толстая кожа, покрытая, как броней, правильно расположенными шипами, имела серый цвет илистых камней. По целым дням дремлют они с полуоткрытыми или даже совершенно открытыми глазами, похожими на огромные драгоценные камни, на желтый агат, вделанный в грубую оправу. Прекрасная пальма, роскошно распустившаяся в этой жаркой теплице и покрывавшая бассейн своею листвой, была единственным представителем величественных растений, покрывающих берега плодородных рек.