Суть Времени 2012 № 2 (31 октября 2012): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Культуролог Роман Багдасаров, который идеологически окормляет группы Femen и Pussy Riot, рассматривает акцию Pussy Riot в храме Христа Спасителя как магию. Мол, это магическая акция в чистом виде, «это нарушение или разрушение табу».

Кроме оккультизма, культурологом в оборот активно вводится тема «женской цивилизации».

Из интервью Багдасарова: «Патриархат, а также многие вещи, которые пристали к христианству в процессе его исторической биографии, должны быть отделены для того, чтобы христианство смогло предстать в своем актуальном и современном виде… Что мы понимаем под словом «отец» применительно к Богу? Что это Творец, который находится за пределами мира, он порождает мир. Но если это так понимать, мать имеет такое же отношение к ребенку, как и отец… Поэтому с таким же успехом Бога можно называть матерью…».

И вот уже в диалог вступает Евгений Головин и другие авторы альманаха «Волшебная гора». У Головина возникает (как он утверждает) закономерный вопрос: «Почему считается, что мужчина и женщина принадлежат одному и тому же человечеству?». Он объясняет: «Проблема такова: монотеистическая культура основана на едином, во главу угла ставится первоединое, абсолют. Все мы привыкли к той культуре, где мужское первоединое идет фаллическим темпом вперед в духовную, душевную, материальную материю. И когда иссякает фаллическая энергия первоединого, то мы получаем то, что сейчас имеем».

Ситуация с Femen как нельзя кстати ложится на дехристианизацию современного западного мира и на желание избавиться от «вещей, которые пристали к христианству в процессе его исторической биографии». Акции Femen вызывают аллюзии с древними оргиастически-экстатическими культами, с вакханками, растерзавшими Орфея, и с культами Великой Богини-матери.

Представление о богине-матери, олицетворяющей природу, лежало в основе культов со времен палеолита. В Малой Азии поклонялись Кибеле, на Крите находят статуэтки богинь, держащих в руках извивающихся змей. К слиянию с природой стремились служительницы Диониса — вакханки. Опьянение, наркотический угар, стирание границ, преград и ограничений, растворение в природе — основной мотив Вакханалий.

На одной из фотографий участница Femen напоминает кровавую, многорукую индийскую богиню Кали.

Образы, создаваемые Femen, красноречиво говорят о том, какой «коктейль» получается, если смешать «неофеминизм», древние культы, фрейдизм и дешевые фильмы ужасов. В связи с фильмами ужасов, можно отослать всех, имеющих крепкие нервы, к фильму «Хостел» (США, 2005). В нем процесс перерождения женщины в убийцу, в ходячую смерть с косой, находится в контексте проблем, возникших в обществе, все больше погружающемся в ощущение бессмысленности, жестокости и гнусности бытия.

Пустое бытие заполняется уже не только оккультизмом. Насущными темами стали: эвтаназия, каннибализм, удовольствие от убийства и самоубийства. А образ Femen в виде полуголой женщины с бензопилой адресует к уже ставшей привычной проблематике. И антагонистичен образу женщины-матери, оторван от всего, что с ним связано: Богоматери, Родины-Матери. Обсуждавшаяся нами не раз ювенальная юстиция, в конце концов, тоже призвана разрушить представление о материнстве.

Борьба Femen с политической системой, в духе «белоленточников»: мол, все снесем… Это только начало. Начало строительства антимира. Хотя, скорее всего, после того как будут разрушены все устои, запреты, табу… Человечество, ощутив на собственной шкуре, что такое «матриархат», будет с нетерпением ждать избавления в виде прекращения эксперимента под названием жизнь …

Наша война

Размышляя над детскими рисунками

Что важнее — то, что есть в детских рисунках, или то, чего в них нет?

Юлия Крижанская, Андрей Сверчков

В апреле — мае этого года силами активистов Движения «Суть времени» было проведено беспрецедентное исследование: тысячи детей по всей России по просьбе «Сути времени» рисовали свою семью, своих героев, себя в будущем и свою страну.

Замысел исследования состоял в том, чтобы с помощью детских рисунков исследовать не особенности развития и представлений отдельных детей (как это делается в психологии и психотерапии), но обобщенную картину мира нашего самого младшего поколения. Это поколение формируется в не самой благоприятной общественной обстановке: всепроникающий регресс, разлитая общественная апатия, резко ухудшающиеся условия жизни, призрачные и тающие, как снежок в кулаке, перспективы… Тем более важно понять, что впитывают дети в этой смрадной атмосфере, какие представления у них складываются об обществе, о стране, о будущем, которое нас ждет. Ведь дети вырастут! И та картина мира, которая у них сформировалась, начнет реализовываться в их уже взрослой жизни, когда уже они (а не мы, сегодняшние взрослые) будут определять, «что же будет с Родиной и с нами».

Но почему рисунки? — могут нас спросить. Почему «просто» не спросить детей о том, кем они хотят быть и как, и где жить, о чем они мечтают, кем восхищаются и т. д.? Ответить на этот вопрос и легко, и сложно. Дело в том, что рисунок ребенка на заданную тему — это своеобразное интервью, данное им при помощи изобразительных средств. Причем это интервью проективное: в рисунке проявляются такие представления и переживания детей, которые ими полностью (а иногда и вообще) не осознаются, которые им трудно или невозможно вербализовать (выразить в словах) и т. д.

Да мало ли, что придет в голову ребенка, разве можно делать выводы по случайным рисункам! — скажут нам. И будут неправы. Потому что выводы делать не только можно, но и нужно — если мы хотим понять, как дети видят мир, и почему их мир именно такой, какой есть. Ведь что рисует ребенок? Многочисленные отечественные и зарубежные исследователи детского рисунка со всей ясностью установили, что «случайных» рисунков у детей не бывает: дети рисуют то, что было в их опыте, что они усвоили, общаясь в семье и со сверстниками, взаимодействуя с окружающим миром в целом. Исследователи в один голос говорят о том, что, рисуя, дети отражают значимые для них представления и переживания (которые, к слову, невозможно во всей полноте выявить, если «просто» разговаривать с детьми), там не бывает случайных элементов.

Другое дело, что, имея дело с детскими рисунками, нельзя делать слишком прямолинейных выводов. В наше время, наверное, не было детей, которые не хотели бы в какой-то момент быть пожарными. И наверное, если бы тогда нас и наших сверстников попросили нарисовать «героя, на которого ты хотел бы быть похожим» или «себя в будущем», то среди рисунков и героев, и будущего была бы чуть не половина изображений пожарных или, в крайнем случае, неизвестного героя из стихотворения С. Маршака — помните:

Но сегодня вокруг нас отнюдь не одни пожарные, да и мы сами — тоже не пожарные, а, наоборот, психологи. Что из этого следует? Во-первых, что детские рисунки нельзя трактовать буквально: «Если рисует себя в будущем пожарным, то и будет пожарным». А во-вторых, что нельзя относиться к детским рисункам как чему-то несущественному, бессмысленному: «Мало ли что рисуют, на самом деле мы же знаем, что пожарным почти никто не станет». Главное — что (как в нашем примере) пожарный в детском рисунке героя — это отражение складывающегося у маленького человека понимания самого принципа героизма — самопожертвования ради других людей, ради общества. И мечтая стать пожарным, ребенок как бы примеряет на себя этот героизм, проигрывает его внутри себя и становится чуть более человеком. Станет ли он пожарным — дело десятое, а вот то, что он осваивает модель смелости, отваги, альтруизма и самопожертвования в экстремальных ситуациях — это дело наиглавнейшее. В этом смысле конец того самого стихотворения Маршака тоже очень важен:

«К славному подвигу каждый готов!» — вот значение желания быть пожарным для развития личности. В каком-то смысле, человек, который никогда не хотел быть пожарным, — гораздо менее человек, чем те, кто хотел. Так же, как и тот, кто никогда не хотел быть врачом, военным, милиционером (извините, полицейским), космонавтом и пр. Потому что основные черты поведения, лежащие в основе этих профессий, должны быть освоены каждым членом общества (если оно общество) независимо от того, какую профессию выберет себе ребенок, когда вырастет. Конечно, опрашивая в определенное время конкретного ребенка, мы можем «не попасть» на момент, когда он хотел стать пожарным, или хотел быть похожим на Николая Гастелло, и это в индивидуальном исследовании не может привести нас ни к каким заключениям. Но если мы опрашиваем множество детей (а мы опросили больше трех тысяч), и среди них только единицы хотят быть пожарными и никто не хочет быть похож (условно) на Александра Матросова — стоит задуматься: что это будет за общество, которое будет состоять из этих повзрослевших детей, и что это за общество, которое «производит» таких детей.

В некотором смысле, то, чего нет в детских рисунках (особенно, если их много), ничуть не менее важно того, что в них есть. Потому что отсутствие в детских рисунках какого-то модельного образа или важной для общества деятельности означает, что соответствующие образцы поведения не освоены детьми, а значит, не освоены, не интериоризованы лежащие в их основе ценности. Ведь идеальное — великие смыслы, великие цели, ценности, идеалы — не берется из ниоткуда, оно формируется путем освоения неких поведенческих образцов и вычленения затем лежащих в их основе ценностей и смыслов. Нет освоения важных поведенческих образцов — не будет ценностей, сколько бы о их важности ни говорили в школе или по телевизору.

С другой стороны, то, какие именно поведенческие образцы осваиваются и проигрываются ребенком, определяет «набор» ценностей и смыслов, которыми будет руководствоваться взрослый человек, а значит — какие ценности и смыслы будут лежать в основании общества, состоящего из этих детей, когда они вырастут. Как гласит известный трюизм, «дети — наше будущее». Поэтому формирование их ценностей — важнейшая задача любого общества.

Есть и другой важный смысл в стоящих за детскими рисунками образах будущего и представлениях о героическом. Это «встроенные» в эти образы и представления сценарии жизни, которые тоже примериваются на себя ребенком и, соответственно, тоже интериоризуются. В каждой мечте типа «хочу быть…» содержится длинная ниточка, цепочка, обязательных шагов жизненного сценария, которые неотделимы от этой мечты и «поставляются» с ней в комплекте. И если даже ребенок (в силу малого возраста или недостаточного жизненного опыта) не сразу и не целиком видит всю эту цепочку «следствий» своей мечты, то ему обязательно подскажут взрослые. Так, например, если ребенок мечтает стать космонавтом, то эта мечта обязательно включает целый клубок вполне определенных сценариев-требований: нужно иметь хорошее здоровье — значит нужно заниматься спортом и вести здоровый образ жизни — значит надо, к примеру, отказываться от сладкого — а сладкого хочется — значит надо волю закалять… А еще нужно поступить в летное училище — значит нужно хорошо учиться по математике, например — а математика не дается — значит нужно больше заниматься и меньше играть в компьютерные игры — а хочется играть, а не заниматься… Все эти цепочки поведенческих следствий любой мечты полностью или частично «проигрываются» ребенком, а значит — погружаются, интериоризуются и становятся частью личности некоторые исключительно важные социальные знания и навыки. И даже если ребенок хотел стать космонавтом всего неделю, а потом решил стать милиционером — все равно сценарии, усвоенные им — хотя бы на уровне представлений — вместе с мечтой о «космонавте», останутся с ним навсегда и окажут влияние на формирование его личности.

Легко догадаться, что в каждой мечте кроются свои собственные, вполне конкретные сценарии, и далеко не все они, будучи усвоенными детьми, приносят пользу формированию их личности. Например, нам трудно понять, что можно извлечь из мечты стать моделью — весьма распространенной, как выяснилось, у наших детей. Разве что анорексию? — но вряд ли это можно счесть полезным приобретением. А ведь есть и такие мечты, которые вообще не содержат никаких путей к себе. Как стать принцессой? Ответ — никак. То есть это заведомо неосуществимые фантазии, которые ничего не дают ни ребенку, ни — потом — взрослому.

Итак, объектом нашего исследования было социально-психологическое состояние общества, а предметом — рисунки детей.

Всего в исследовании участвовали 3477 детей из 63 регионов России. По возрасту дети были очень разные.

Дети были разными и многим другим признакам: из детских домов, неполных, полных и «переполненных» семей, дети из деревень и из городов, с родителями-предпринимателями и родителями-гастарбайтерами, родителями-рабочими и родителями-учеными.

Все вместе они сделали 9744 рисунка. Конечно, рисовали больше девочки (их 59%), но и 1439 мальчиков тоже постарались.

Рисунков очень много, и их анализ займет еще немало времени. Но некоторые предварительные результаты можно обсудить уже сейчас. Конечно, в формате газетной статьи нет никакой возможности сделать это в необходимой степени подробно. Поэтому будут представлены только основные результаты и выводы — и наиболее типичные примеры рисунков. Сначала — о рисунках будущего.