Мама почти все время молчит. Так даже лучше. Потому что, если мы начнем говорить, то можем заговорить о том, что произошло. О…
Неважно.
Это даже островом не назовешь. Там, в море, я вижу нечто, похожее на настоящий остров. Но он слишком далеко — не доплывешь. Нам, как всегда, повезло: вместо того чтобы попасть на приличный остров, застряли на этой полоске земли. Двести шагов от одного края до другого, я вчера специально подсчитала. Или позавчера, не помню точно. В общем, в тот день, когда собирала ветки для шалаша, который намеревался построить папа. Правда, спать я все равно не в состоянии, даже в шалаше. Вас бы тоже бессонница замучила, окажись вы на острове размером с трусы, без еды, без яхты и без людей, с которыми можно поговорить, — ну, не считая родителей.
Даже без капитана.
Это мы тоже не обсуждаем. Я стараюсь даже не думать об этом. Что с ним было? Может…
Короче, лучше не задумываться.
За спиной раздается всплеск.
— Мэнди, где мама?
Это папа выходит из воды с сетью, которая была на яхте. На нем фиолетовые шорты до колен и ласты. Он опять ловил рыбу — только этим он и занимается с тех пор, как мы тут очутились. Ну, еще возится с яхтой. Ее выбросило на крохотный пляжик, залитую водой, замусоренную ракушками, камнями, битыми бутылками.
Да уж, папочка. Ее не так-то просто будет починить!
Сеть, как всегда, пустая.
Папа стягивает маску и улыбается. Чему он радуется? Он что, не понимает, что мы тут погибнем?
Может, его по башке чем-то тяжелым ударило, когда яхта тонула?
Он встряхивается как собака.
— Пойдем со мной. Мне надо сказать вам обеим что-то очень важное.
Я иду вслед за ним к жалкому сооружению из ветвей, которое стало нашим домом. Мама сидит на земле, прислонившись спиной к пальме. Она ничего не делает, просто смотрит в пространство. Волосы у нее торчат во все стороны, как будто ее током ударило. Лицо белое, глаза — совершенно пустые. Ну чистая сумасшедшая.
— Морин, Мэнди, все наши беды кончились! — объявляет папа.
Я не выдерживаю и начинаю смеяться. Приди в себя, папочка, глотни кофейку. Ах, извините, я совсем забыла. ЗДЕСЬ ЖЕ НЕТ НИКАКОГО КОФЕ, ПОСКОЛЬКУ МЫ НА НЕОБИТАЕМОМ ОСТРОВЕ ТАКОГО РАЗМЕРА, ЧТО СМОРГНЕШЬ — И НЕ ЗАМЕТИШЬ; В ОКРУЖЕНИИ ОРЕХОВ, НАСЕКОМЫХ И РАЗБИТОЙ ЯХТЫ!
— Просто выслушайте меня, — просит папа. — Вы мне, конечно, не поверите, но, клянусь, это правда. — Его докрасна обгорелая щека нервно подергивается. — Клянусь, — повторяет он.
Мама вздыхает.
— Ну, говори уж. Что еще за бредовая идея тебя посетила?
— Это не идея, Мо. То есть, не совсем. Я кое-что видел.
Мама приподнимает голову.
— И что же это было?
Папа набирает в грудь побольше воздуху и обводит нас взглядом.
— Русалок. — Я вижу, как у него ходит кадык. — Там были русалки.
— О Господи, Джек! — Мама тяжело поднимается и отряхивает юбку. — Когда ты, наконец, начнешь вести себя как взрослый мужчина и придумаешь что-нибудь дельное вместо того, чтобы витать в облаках!
Она поворачивается, чтобы уйти, стряхивает песок с ног. Но папа хватает ее за руку.
— Это не фантазия, Морин! — выпаливает он. — Клянусь тебе каждым своим глотком воздуха, там плавают русалки! Не здесь, у берега, а в открытом море. Я заметил их, когда заплыл подальше. У них хвосты! Длинные, блестящие, сверкающие!
Родители уставились друг на друга, как в игре «Замри-отомри», когда ведущий крикнет: «Замри!»