Операция «Фарш». Подлинная шпионская история, изменившая ход Второй мировой войны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Канарис был очень доволен. Репутация Куленталя выросла еще больше. (Пирог, который испекла жена Гарбо, на самом деле был переправлен в Лиссабон дипломатической почтой, и его принес на конспиративную квартиру агент МИ-6. Справочник был устаревший, и британская разведка знала, что у абвера такой уже есть.)

Высшая точка карьеры Гарбо была связана с высадкой союзников в Нормандии в 1944 году. Отвлекающий план, сопутствовавший вторжению, носил кодовое название «Стойкость»; его задачей было убедить немцев, что главный удар будет нанесен не по Нормандии, а по Па-де-Кале. С этой целью в графстве Кент была «сосредоточена» огромная фиктивная американская армия, по радио шли дезинформирующие сообщения, «нейтральным» дипломатам, чей нейтралитет был сомнителен, подбрасывались намеки. Операция «Стойкость» была сплетена из многих нитей дезинформации, но важнейшую роль в ней играла система двойных агентов, из которых никто не мог сравниться с Гарбо. С января 1944 года до дня высадки Пухоль из своего убежища на Крепиньи-Роуд в Хендоне передал более 500 радиосообщений: то была фантастическая сеть дезинформации от его отряда фальшивых «агентов», разрозненная совокупность крохотных элементов пазла, которую сами немцы должны были достроить до цельной картины. Обман оказался поразительно успешным. Через шесть недель после высадки Пухоль приказом фюрера был удостоен Железного креста за «выдающиеся заслуги» перед Третьим рейхом. Другая сторона секретно сделала его кавалером ордена Британской империи.

В 1943 году Карл Эрих Куленталь, звезда мадридского абвера, ел с руки у Гарбо и требовал добавки за добавкой. Для обработки «огромной информации», приходившей от Пухоля, был выделен отдельный кабинет, и руководство «сетью Фелипе» стало главным занятием Куленталя: «Целеустремленный и энергичный офицер, он делал все от него зависящее, чтобы снабжать Гарбо шифрами, симпатическими чернилами и самыми лучшими адресами ради обеспечения его безопасности. Кроме того, он предоставлял своему агенту значительные средства». Благодаря радиоперехватам британцы с удовольствием следили, как Куленталь становился все более зависимым от Гарбо и как росла репутация Пухоля в Берлине: «НСИ [Наиболее секретные источники, Most Secret Sources — материалы высшей секретности, главным образом расшифрованные данные „Ультра“], к нашему удовлетворению, показывали, что все материалы от ГАРБО получают приоритет и что каждое сообщение военного характера, приходящее в Мадрид от сети ГАРБО, немедленно передается в Берлин». Сотрудники британской разведки, руководившие Гарбо, были поражены готовностью Куленталя принять за чистую монету «многие невероятные вещи, в которые мы им предлагаем поверить». Как оказалось, «чем сенсационнее было сообщение, тем с большей уверенностью мы могли предполагать, что Мадрид передаст его в Центр». Порой создавалось впечатление, что Куленталь переадресует в Берлин информацию от Гарбо даже не читая, не говоря уже о том, чтобы посмотреть на нее критически. «В некоторых случаях, когда сообщения казались чрезвычайно срочными, их передавали из Мадрида в Берлин всего лишь с примерно часовой задержкой».

Через Гарбо и Куленталя британская разведка разговаривала с Берлином напрямую: «Фелипе стал нашим рупором». Имелся, таким образом, «неоценимый канал, посредством которого мы получили возможность обманывать противника».

Изучая послания Куленталя в Берлин, британские дешифровщики заметили кое-что странное. Данные Гарбо, сами по себе достаточно сенсационные, Куленталь для большей весомости дополнял подробностями собственного сочинения. Он не гнушался изобретением несуществующих субагентов и добавлением их в общий котел. Большей частью то, что он придумывал, было либо неверно, либо бессмысленно. Порой он делал забавные ошибки: например, «был уверен, что остров Мэн находится на севере Ирландии». В МИ-5 пришли к выводу, что добавки «сочиняет сам Фелипе». Куленталь обманывал свое абверовское начальство, передавая вымышленные разведданные, наряду с информацией, в истинность которой он свято верил, хотя она была ложной: «Сведения, которые его резидентура передала вплоть до нынешнего момента, были либо неверными, либо бесполезными, либо полученными от МИ-5 через двойных агентов, находящихся под ее контролем». Гай Лиддел из МИ-5 считал Куленталя «одним из тех людей, что выдумывают большую часть посылаемой информации». Не исключено, что он, кроме того, присваивал казенные деньги. Некоторые в абвере определенно так думали. Согласно одному перехваченному сообщению, Куленталь якобы завербовал очень дорогого агента, югославского дипломата в Лондоне, который обошелся абверу в 400 фунтов за два года. «В Испании есть офицеры, которые убеждены, что К. делит деньги между собой и дипломатом поровну».

И было еще одно обстоятельство, благодаря которому немецкий куратор Пухоля идеально подходил как промежуточный адресат «Фарша»: Карл Эрих Куленталь был евреем.

У офицера абвера одна из бабушек была еврейского происхождения, хотя сам Куленталь евреем себя не считал. Женитьба на полуеврейке не повредила военной карьере его отца. Но то было до прихода нацистов к власти. Расовая политика Гитлера была настолько жестокой, что четвертинки еврейской крови было достаточно для дискриминации, преследования — или и того хуже. Куленталь позднее утверждал, что антисемитизм заставил его уехать из Германии, «бросить хорошую работу управляющего большим складом шампанского и прочих вин, который принадлежал его дяде». Брат Куленталя, армейский офицер, покинул Германию по той же причине (в конце концов он оказался в Чили). Не кто иной, как Канарис, замолвил слово за родственника (начальник абвера порой помогал евреям) и устроил ему назначение в Испанию, поскольку «он, будучи евреем-полукровкой, не мог служить в армии». В Мадриде Куленталь был дальше от преследований гестапо, хотя нельзя сказать, что в полной безопасности.

В 1941 году Канарис добился для своего протеже «арианизации» и признания чистоты его немецкого происхождения. Ляйснер, глава мадридской резидентуры абвера, официально подтвердил, что Куленталь теперь чист в расовом отношении. Однако с точки зрения твердокаменных нацистов либо в человеке есть еврейская кровь, которая делает его испорченным и опасным, либо в нем ее нет. Попытка обойти гитлеровские расовые законы вызвала отрицательную реакцию Берлина: «Он был сделан арийцем по инициативе его резидентуры. Формулировка подобного рода не имеет никакого отношения к реальности. Может ли ХУАН [Ляйснер] указать законные основания для таких действий от имени государства?» Испанское отделение СД (разведывательной организации, связанной с СС) тоже недоумевало: как это Куленталя можно было просто взять и объявить арийцем? «Для подобного акта у них, как представляется, не было полномочий». Вновь вмешался Канарис, и мадридскому отделению СД было предписано «не поднимать этого вопроса». Сослуживцы Куленталя в Испании знали о его еврейском происхождении и о попытке перечеркнуть этот факт. Для некоторых это было очевидным поводом подозревать его в измене. Майор Хельм, глава немецкой контрразведки в Испании, послал Канарису конфиденциальное донесение, где говорилось, что Куленталь «подкуплен британской разведкой». Шеф абвера «не принял это донесение всерьез». Хельма перевели в другую резидентуру абвера.

Британские разведчики, следившие за Куленталем, обратили внимание на его «холодный и сдержанный» вид и вместе с тем на его глубинную встревоженность. «Внешнее впечатление: нервный, не уверенный в себе. Особенность: бегающие глаза», — гласит один из отчетов о наблюдении. Куленталь имел веские причины тревожиться. Его акции в Берлине благодаря Пухолю и «сети Фелипе» котировались высоко, но, если Канарис потеряет власть или не захочет дальше его защищать или же если что-нибудь случится с его организацией, его враги-антисемиты не преминут нанести удар. Куленталь по понятным причинам был во власти глубокой паранойи. Любая неудача могла оказаться фатальной. Как сообщил британской разведке один информатор, «Куленталь страшно боится за свое положение, он опасается, как бы его не отозвали в Германию, и делает все, чтобы угодить начальству».

Куленталь уже попался на удочку такого изощренного мистификатора, каким был агент Гарбо. Он представлял собой идеальную мишень для операции «Фарш»: это был человек очень легковерный и при этом снискавший восхищение и доверие начальства, включая Гиммлера и Канариса. Человек амбициозный и целеустремленный, но вместе с тем отчаянно стремящийся угодить, готовый отправить в Берлин все, что могло упрочить его репутацию и спасти его от общей участи тех, в ком текла еврейская кровь, он был, кроме того, тщеславен, возможно, коррумпирован и готов ради того, чтобы улучшить свое положение, обманывать руководство. Куленталь великолепно олицетворял собой те склонности, на которые указал Джон Годфри как на два самых опасных недостатка шпиона: «принятие желаемого за действительное» и «поддакивание начальству». Он готов был поверить всему, что ему подсовывали, и готов был на все, чтобы подольститься к руководству и сохранить свою шкуру.

Чтобы стать успешной, операция «Фарш» должна была добраться до самого Гитлера. Алан Хиллгарт знал, что лучший способ для этого — сделать первым получателем информации Адольфа Клауса в Уэльве, от которого она, безусловно, должна была попасть к Карлу Эриху Куленталю, чтобы затем усилиями этого обласканного, но легковерного офицера двинуться вверх по цепочке немецкого командования. Клаус был идеальным первым звеном, поскольку он был чрезвычайно эффективным шпионом. Куленталь был идеальным передаточным звеном, потому что он был для немцев хуже чем бесполезен.

13

«Фарш» поднимает паруса

Похоронное бюро «Левертон и сыновья» начало делать гробы в лондонском округе Сент-Панкрас примерно во времена Французской революции. Двести лет дело переходило от отца к сыну, наряду со сдержанным, строгим, официальным обликом, какой подобает представителям этой профессии.

В 1943 году хранителем давней семейной традиции, которая насчитывала шесть поколений, был Айвор Левертон. Его старший брат Деррик служил в звании майора в Королевской артиллерии в Северной Африке, и вскоре ему предстояло участвовать во вторжении в Европу, которое, как все понимали, активно готовилось. Айвора из-за болезни легких признали негодным к военной службе, и он остался дома вести фамильный бизнес. Хотя ему было только двадцать девять лет, он относился к традициям фирмы очень серьезно и со всеми клиентами, богатыми и бедными, держался одинаково уважительно, с сознанием особого смысла происходящего. Но, как у большинства гробовщиков и похоронных агентов, под этой благопристойной, невозмутимой внешностью у Айвора Левертона таились и темперамент, и своеобразное суховатое чувство юмора. Его не покидало чувство вины из-за неспособности пойти на фронт. Война сильнее всего дала ему о себе знать в 1941 году, когда он приехал забрать труп из больницы общества трезвости в Юстоне и бомба люфтваффе, упав в дымовую трубу, попортила осколками стекла его черную фетровую шляпу. Айвор мечтал внести свой вклад в общую борьбу и поэтому был только рад, когда его попросили выполнить задание «государственной важности»: глубокой ночью в обстановке строжайшей секретности перевезти человеческое тело.

Обратился к нему с этой просьбой полицейский Глиндон Мэй, работавший под началом у Бентли Перчаса, коронера округа Сент-Панкрас. «Левертон и сыновья» регулярно имели дело с этим коронером, но таких поручений им никогда еще не приходилось выполнять. «Согласно Акту о государственной тайне, я не имел права сообщать то, о чем мне было сказано, даже членам своей семьи, — писал Айвор в дневнике. — Об этом нельзя было делать никаких записей, и фирма не получила ни пенса». Мэй позвонил в похоронное бюро 1 апреля, и в какой-то момент Айвор Левертон подумал было, что «телефонный звонок из суда при коронере округа Сент-Панкрас — всего-навсего шутка». Но констебль Мэй говорил совершенно серьезно: Айвору следует приготовить гроб и привезти его к моргу позади здания суда, где Мэй будет ждать в час ночи на субботу 17 апреля. Действовать Айвор должен в абсолютном одиночестве, гроб доставить своими силами. «Тогда я еще был в неплохой форме, — ворчливо заметил Айвор впоследствии, — но это все-таки было слишком».

Вскоре после полуночи Айвор Левертон на цыпочках, стараясь не разбудить жену, спустился из своей квартиры на Эвершолт-стрит, расположенной над похоронным бюро, дошел до гаража фирмы на Кроли-Мьюз и сел за руль автокатафалка. Подъехав к двери бюро, он с превеликим трудом погрузил в кузов один из «деревянно-цинковых гробов для перевозки трупов», надеясь, что любознательная соседка Пат не проснется и не увидит, как он сражается с тяжелым гробом в темноте. Глин Мэй ждал его на условленном месте. Вдвоем они не без усилий положили тело в гроб. Мертвец был в защитной военной форме, но босой. Левертона поразил его рост. Стандартные гробы фирмы «Левертон и сыновья» внутри составляли в длину 6 футов 2 дюйма, но в этом умершем «было, наверно, 6 футов 4 дюйма роста», и уложить его прямо было невозможно. «Мы едва справились, немного согнув его ноги в коленях и повернув очень большие ступни».

После поездки по пустым городским улицам в Хэкни, которая обошлась без происшествий, Левертон помог Мэю вытащить гроб, «оставил нашего пассажира» в одном из холодильников морга и вернулся домой. Его жена, беременная одним из представителей следующего поколения похоронных агентов, мирно спала.

Бентли Перчас потому и выбрал морг в лондонском районе Хэкни, что «им заведовал человек, который точно не будет болтать». В шесть вечера того же дня Перчас и Глин Мэй встретились в этом морге с Чамли и Монтегю. Труп Глиндура Майкла вынули из холодильника и положили на каталку. Со дня смерти Майкла прошло уже три месяца, и за долгий период пребывания в холодильнике глаза у трупа сильно запали, кожа пожелтела от яда, в остальном же тело было в более или менее сохранном состоянии. Через голову на него надели военный спасательный жилет «Мэй Уэст» и завязали вокруг талии («Мэй Уэст» — выражение из рифмованного сленга: полностью надутый, резиновый жилет напоминал изголодавшимся по сексу солдатам женскую грудь (breast) и, в частности, пышные формы кинозвезды Мэй Уэст). Цепочку пустили вдоль плеча поверх плаща, но под «Мэй Уэст» и надежно прикрепили к ремню плаща. Ранее предполагалось, что чемоданчик будет хранить лейтенант Джуэлл, который должен пристегнуть цепочку в последний момент, однако выяснилось, что в контейнер поместятся и тело, и чемоданчик. Конец цепочки пристегнули к ручке чемоданчика, и чемоданчик положили поверх трупа. Джуэллу предстояло только вложить в чемоданчик документы и пустить тело в плавание, обеспечивая тем самым, что его прибьет к берегу в таком виде, какой «позволит испанцам или немцам наипростейшим способом отсоединить чемоданчик и цепочку, не оставляя следов». Наручные часы со спущенной пружиной поставили на 2.59 и надели на левое запястье: если повезет, немцы подумают, что часы остановились в момент падения воображаемой «Каталины» в море.

Чтобы окончательно снарядить майора Мартина, осталось надеть на него ботинки. Вот это оказалось самым трудным. Температура в холодильнике была очень низкая, и ступни трупа окоченели до твердого состояния, составляя прямой угол с голенями. Даже когда ботинки полностью расшнуровали, они все равно отказывались налезать. Решил проблему Бентли Перчас. «Я придумал, — сказал коронер. — Возьмем электрообогреватель и согреем только ступни. Обуем его — и сразу опять в холодильник».

Констебль Мэй принес из будочки при здании коронерского суда одностержневой электрообогреватель. За этим последовала поистине жуткая сцена: Монтегю размораживал ступни мертвеца, Чамли напяливал на него ботинки. В конце концов ступни оттаяли настолько, что ботинки налезли, а за ними и гетры. Оттаивание и повторное охлаждение наверняка должны были ускорить разложение трупа, но благодаря надежно пристегнутым гетрам ступни вряд ли могли отвалиться совсем. Это, писал Монтегю с подлинным отвращением, была «самая неприятная часть работы».

Бумажник майора Мартина с письмами от Пам и отца положили ему во внутренний нагрудный карман. В остальные карманы поместили «мусор», который довершал картину: карандаш, монеты, ключи и еще кое-что, добавленное в последнюю минуту, почти экспромтом: отрывные талоны двух билетов на эстрадное представление «Возьми новый аккорд» в театре Принца Уэльского с участием звезды мюзик-холлов Сида Филда. Это была очередная внезапная идея Чамли. Подводная лодка «Сераф» должна была отплыть из залива Холи-Лох в понедельник 19 апреля и прибыть в район Уэльвы через десять-одиннадцать дней. И надо было каким-то образом убедить немцев, что найденный ими офицер покинул Англию не более недели назад и, значит, погиб именно вследствие катастрофы самолета. Если тело обнаружат, скажем, 28 апреля, в карманах Мартина должно быть нечто, показывающее, что 24 апреля он еще был в Лондоне. Тут-то и мог выйти на сцену Сид Филд. Чамли купил четыре билета на его новое представление в театре Принца Уэльского на 22 апреля, оторвал от двух средних билетов талоны с датой и положил их в карман плаща майора Мартина. «Мы решили устроить Биллу Мартину и Пам прощальный вечер перед его отбытием». Эта встреча молодой пары должна была стать последней перед вылетом офицера в Северную Африку навстречу неизбежной смерти. Талоны служили неоспоримым «доказательством», что оказаться 28-го числа у берегов Испании он мог только в результате авиаперелета.

Внимательно изучая письма и содержимое карманов майора Мартина, можно было подробно восстановить трогающие сердце события его последних дней в Лондоне:

18 апреля: регистрируется для проживания в Клубе армии и флота.

19 апреля: получает от С. Дж. Филлипса на Нью-Бонд-стрит счет за бриллиантовое кольцо.

21 апреля: ланч в ресторане «Карлтон Грилл» с отцом и юристом Гуоткином; Пам идет на танцы с Джоком и Хейзел.

22 апреля: в театр с Пам, затем — в ночной клуб.

24 апреля: выписывается из Клуба армии и флота, платит там по счету (1 фунт 10 шиллингов); получает письма в штаб-квартире «Совместных операций» и в военном министерстве; садится на самолет, следующий в Гибралтар; в 14.59 гибнет в результате катастрофы над Кадисским заливом.

Труп, лежавший на каталке в морге, дважды сфотографировали. На снимках виден только торс человека, который стоит у каталки, но почти наверняка это Мэй, помощник коронера. Рот трупа открыт. Плоть вокруг носа ввалилась, верхняя часть лица обесцвечена. Пальцы левой руки скрючены, словно их свело судорогой боли. Это единственные известные нам снимки Глиндура Майкла — человека, которого никто не потрудился сфотографировать, пока он был жив.