Дорогой Джим: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я — Фиона, Фиона Энн Уэлш, я нахожусь в этом проклятом доме вот уже почти три месяца. За это время я успела превратиться в грязное, отвратительно пахнущее существо. Платье из тайского шелка — во всяком случае, так я считала, — которое было на мне, когда я переступила порог этого дома, превратилось в зловонные лохмотья. Там, где я родилась, меня частенько называли хорошенькой. Правда, сначала это говорили про моих сестер и уже потом про меня. Впрочем, неудивительно, ведь так и должно было быть. Только не нужно испытывать чувства вины, хорошо? Если тебе в руки попался мой дневник, если ты нашел его — значит, меня уже поздно спасать. Но даже если так, пообещай, что не забудешь меня. Поклянись, что не забудешь, кем я была и как оказалась в этом проклятом месте. Потому что при мысли о том, как мое бездыханное тело вывезут из него в черном пластиковом мешке и при этом ни одна живая душа на свете никогда не узнает всей правды, мне становится так тошно, что я готова сама на себя наложить руки. Нет, я этого просто не вынесу.

Давай начистоту — просто для того, чтобы сразу поставить все точки над «i»: не нужно меня жалеть. Я вполне в состоянии позаботиться о себе, даже сейчас. Еще месяц назад, незадолго до обычного обыска в этой комнате, который делался каждый день, мне удалось обнаружить в комоде, который тетка забыла запереть, парочку шпилек и отвертку, и я припрятала их в своем матрасе. Все последние дни, по ночам, после того как проведаю бедняжку Рошин, я занимаюсь тем, что точу их, — под окном штукатурка облупилась, обнажив кирпич, который идеально подходит для этой цели. Отвертка уже такая острая, что ею можно проткнуть насквозь трех кровожадных теток. А мне нужно вонзить ее в сердце всего лишь одной. Но нужно подождать. Послушай… Потому что, когда придет время, у меня будет всего один шанс. Иногда снизу, из ее комнаты, до меня доносится какой-то скрип — или скрежет — как будто она переставляет мебель… или волочит по полу что-то тяжелое. Готова поспорить на что угодно: ей удалось отыскать какую-то громоздкую вещь, которой она собирается вышибить мою дверь. Топор или, возможно, лопату. Но разве ей под силу будет поднять ее? Честно говоря, не уверена. Пару дней назад, когда я видела ее в последний раз, через окно у себя наверху, вид у нее был совершенно изможденный, еще почище, чем у бедняжки Рошин.

Теперь у меня постоянно кружится голова — утром, днем, вечером. И не только из-за того, что я давно уже питаюсь одной только картошкой да хлебом. Просто меня все время мучает ощущение, что внутри у меня пузырится что-то, как будто мои кишки толкаются, стараясь вырваться наружу. Или будто они высохли до такой степени, что от меня не осталось ничего, одна пустая оболочка. Не уверена, что могу правильно описать это ощущение, но что бы это ни было, я почти не сомневаюсь, что тетка тоже приложила к этому руку. У меня теперь постоянно кровь в моче, у Рошин тоже. Теперь по ночам моя Рози скулит и хнычет, точно какое-то больное животное, плачет и зовет маму.

Уже какое-то время внизу стоит тишина, не слышно ни звука, так что я стала бояться, что мы остались с ней одни — тут, наверху. Впрочем, от этой суки можно ожидать чего угодно — я бы не удивилась, узнав, что она просочилась вниз через садовый шланг, из которого поливает газон, просто ради того, чтобы убедиться, что поблизости нет никого, кто бы мог прийти нам на помощь, пока мы все еще живы. Ну, думаю, мы услышали бы, если бы она это сделала. Да и соседи тоже. И потом, уж коль скоро об этом зашла речь — силы тетушки Мойры убывают с каждым днем… Думаю, они тоже уже на исходе. Теперь все зависит только от силы воли, как мне кажется, а не от веры. Я бы даже сказала — от нашей способности к выживанию. Сама я куда более живуча, чем эта шлюха. Она может сколько угодно молить о помощи своего пластмассового Иисуса, зато меня поддерживает ненависть к Мойре и моя любовь к малышке Рози. А все это вместе намного сильнее, чем сотня молитв этой кошмарной женщины, разве нет?

Помощь нередко была так близко, что я могла ощущать ее вкус на своих губах. Но она так ни разу и не постучалась в нашу дверь… так и не переступила порога этого дома.

Сколько раз за последнее время я видела, как люди, проходя мимо, останавливаются и глазеют на окно моей комнаты, включая и того забавного старичка с кривой ухмылкой, местного почтальона. У него всегда такой чудной вид, словно он все время думает о чем-то своем, как будто мысли его блуждают далеко отсюда. Он постоянно чему-то ухмыляется, и эта ухмылка не сходит с его лица — даже сейчас, когда тетушка Мойра перестала приглашать его в дом.

Потому что он знает.

Я уверена, что он знает. Просто боится себе признаться. Но разве я сама не поступала точно так же? Разве доверилась своему предчувствию — еще до того, как случился весь этот ужас? Разве у меня хватило мужества признать, что убийство может привести в тюрьму, стать причиной ненависти, которая заставит строить планы истребления собственной семьи? Могла ли я допустить такое? Думаю, вряд ли. Мне кажется, старичок-почтальон думает примерно так же — если подобная мысль и закрадывается ему в голову, то он старается поскорее прогнать ее прочь. Потому что мы никогда не верим тому, что у нас перед глазами. Мы скорее склонны верить в то, что подсказывает нам интуиция, а потом сравниваем это со своим собственным опытом. Наверное, именно поэтому старушки, живущие по соседству с серийным убийцей, обычно давая интервью репортерам, закатывают глаза, рассказывая, каким «чудесным, милым мальчиком он был». Вы отказываетесь верить в то, что зло существует, вы старательно закрываете глаза, с тупым упрямством пытаетесь отыскать что-то хорошее «в глубине души» того, кто уже давно перестал быть человеком. Мы с Рози… Теперь, знаешь ли, нам обеим кое-что об этом известно. Как говорится, если вылить в колодец деготь, глупо надеяться потом набрать из него чистую воду, верно?

Две недели назад, прекрасно зная, что тетушка Мойра, стоя за дверью, прислушивается к шагам почтальона снаружи, я раздвинула занавески на окне моей комнаты и помахала ему рукой, когда он спускался с крыльца. Старичок остановился, задрав голову вверх и растерянно моргая подслеповатыми глазами. А я стояла, глядя на него — и молилась, чтобы до него дошло… чтобы он повернулся и бросился бы бегом за помощью… привел бы сюда наконец эту чертову полицию. Но, увы, старикан опять поверил лишь тому, что видели его глаза. А глаза его увидели только полоскавшиеся в воздухе шторы, которые трепал ветер, — можно было не сомневаться, что почтальон не заметил, что их отдернула моя рука. Письма с газетами, выпорхнув из его руки, обрели свободу, мы — нет. Потом я много раз смотрела, как он подходит к дому, и всякий раз было заметно, как он старательно отворачивает голову, чтобы не смотреть на мое окно, как торопится поскорее пропихнуть газеты в щель для писем и уйти. Казалось, он стремится к одному — ничего не знать, жить себе спокойно дальше, чтобы угрызения совести не мешали ему спать по ночам. Что ж, по крайней мере, честно, ты согласен? В конце концов, каждому хочется жить в мире с самим собой, разве нет?

А это означает только одно — что спасти нас могу только я. Я — и моя остро заточенная, как бритва, отвертка, «заточка», как она именуется на тюремном жаргоне. Если, конечно, мне не придет в голову что-нибудь получше, когда наступит время.

Подожди. Не спеши.

Затаись… старайся не дышать, как это делаю сейчас я. Ни звука, ни шороха, слышишь?

Потому я слышу ее… там, внизу. Похоже, она роется в каком-то из своих шкафов, до меня доносится непонятный скрежет металла о металл. Что это? Ножницы, скорее всего. Или ножи. Ты слышишь этот жуткий звук? Слышишь, как они клацают, точно драконьи зубы, когда он захлопывает пасть? Как странно… раньше она никогда не засиживалась допоздна — а сейчас уже почти два часа ночи. Что-то явно не так. Мы уже привыкли к тому, что крики и вопли начинаются только после того, как мы утром напоминаем ей, что голодны.

Вот… снова стало тихо. Но она замышляет что-то… Я уверена, у нее что-то на уме. Возможно, она постарается силой ворваться сюда — ночью или, может быть, утром. Поэтому я и не знаю, сколько времени у меня в запасе… долго ли я смогу говорить с тобой. Когда я в прошлом месяце украла эту записную книжку, обнаружив ее под теткиной Библией, то надеялась, что в моем распоряжении есть еще недели три. А теперь, если честно, мне кажется, у меня нет и трех дней.

Но одно я обещаю тебе твердо: я буду писать до тех пор, пока моя рука не потеряет способность выводить буквы. Ей придется вырвать эту ручку из моих пальцев, чтобы помешать мне это сделать, а это будет нелегко, потому что у меня есть отвертка, верно? Поэтому, если хочешь, делай для себя пометки, ведь мои записи могут оказаться беспорядочными — даже при том, что мне очень хочется рассказать обо всем именно в том порядке, как все произошло. Мы никогда не встретимся, ты и я, но для меня очень важно знать, что ты мне веришь. Поверь. Это так. Просто потерпи немного… Не спеши, хорошо? Я справлюсь, обещаю тебе. Я расскажу тебе обо всем.

Но об одном ты должен узнать прямо сейчас — просто для того, чтобы ты не заблуждался, считая нас невинными овечками. Невинными! Только дети, с чьих губ еще не слетела их первая ложь, имеют право считаться невинными.

Тетушка Мойра была права в одном.

Мы — убийцы, и это так же верно, как то, что моя рука сейчас дрожит, выводя каракули в этой записной книжке. А поскольку убийство — грех, а я нисколечко не верю, что буду когда-нибудь гореть в адском огне, то с чистой совестью могу сказать — я ни одной минуты не сожалею о том, что сделала. И никогда не пожалею. Есть смерти добрые и дурные, как есть невинные люди и те, которых нужно убить. У нас в свое время был выбор, я потом расскажу тебе об этом. Только трусы да слюнтяи, когда их схватят за руку, тут же принимаются ныть и рассказывать дурацкие сказки насчет того, как они будто бы стали «орудием Господа» или «самой судьбы». Нет, орудием в наших руках была добрая сталь, а после мы вытерли руки о траву, чтобы стереть с них кровь. И нас потом не мучила бессонница — можешь мне поверить, это так. Ах, прости, я опять забегаю вперед. Читай терпеливо — и может быть, ты поймешь, как подобные противоречия могут мирно уживаться в душе одного человека, да еще такого, чьей главной заботой до недавнего времени было жить самой что ни на есть обычной жизнью. Но это было до того, как в нее вошел Джим.

Поскольку мы уже немного с тобой знакомы, думаю, будет только справедливо, если я признаюсь тебе кое в чем. Правда, это трудно… куда труднее, чем объявить о том, что мы — убийцы.

Так вот, это все моя вина. Это я виновата во всем.

Начнем с того, что если бы я в тот день не заметила симпатичного молодого человека, такого невероятно сексуального на этом своем мотоцикле, мы бы до сих пор спокойно спали бы по ночам в своих постелях… в своем доме в графстве Корк. Но стоило мне только встретиться с ним взглядом, как я тут же утонула в темном омуте его глаз… теперь я уже даже не помню, что почувствовала тогда. Это ощущение… о таком я прежде только читала в книгах. Мне доводилось слышать, что опиум обладает такими же свойствами, только это было гораздо сильнее. Когда он посмотрел на меня, я почувствовала одновременно испуг и невероятное облегчение. Думаю, одно то, что даже сейчас я не в состоянии толково объяснить, что я тогда ощутила, уже само говорит за себя.

Потому что Джиму, несомненно, было в высшей степени свойственно то, чему и названия-то нет. Окружавшая его аура будила в душе чувство, представить которое можно только если взять гнев, погибель и соблазн и смешать все это воедино.

И он действительно ввел меня в соблазн… ввел в соблазн нас всех.

Видишь ли, от всего этого изначально веяло чем-то порочным. Ну почему… почему я тогда не проехала мимо? Это уж тебе судить. Так что возьми стул, садись и попытайся помочь мне разобраться во всем. Потому что — Бог свидетель — я до сих пор не понимаю, как это произошло.

Это случилось почти три года назад, в нашем доме в Каслтаунбире. Кажется, в мае. Небо в тот день было чистым, ни облачка — и вдруг я заметила фигуру, склонившуюся над поломанным кроваво-красным «винсент-кометом» 1950 года, мотоциклом, о котором можно только мечтать. Только вот мужчина, разглядывая его, тихонько ругался сквозь зубы. Я ехала на велосипеде, увидев его, чуть сбросила скорость — клянусь, мне даже не пришло в голову, что он меня заметит. Но он вдруг обернулся и уставился на меня. Кроме нас двоих, на узкой улочке не было ни души.

Этот его взгляд… я не забуду его до конца своих дней. Этим взглядом он вскрыл меня, точно сейф, и выпотрошил. Украл мою душу.

Первое, что я услышала от него, было:

— Как вы думаете, эта штука достаточно большая, чтобы выдержать двоих?

Нет, конечно, это было адресовано не мне, а бесстыдно громадному, размером с добрую яхту, желтому «БМВ», едва не задевшему его, когда автомобиль с ревом пронесся по узкой улочке в двух шагах от церкви. Сидевший за рулем турист, чьи номера на машине ясно говорили о том, что он и его увешанная сверкающими побрякушками подружка прибыли из страны с правосторонним движением, притормозив, остановился и высунулся в окно. Грубостью водила мог бы заткнуть за пояс дюжину мясников. Здоровенные бугры мышц, вздувавшиеся у него на руках, когда он небрежно вертел руль, могли заставить задуматься любого, кто не ищет приключений на свою задницу. На запястье здоровяка блеснули устрашающих размеров часы, какие обычно носят дайверы, — разглядывая их, я невольно прикинула, что подобной игрушкой можно пустить ко дну даже «Бисмарка».[9]

— Эй, ты что там вякнул — ты, din skitstovel?![10]

[9] «Бисмарк» — линейный корабль германского военного флота, один из самых известных кораблей Второй мировой войны. Во время своего единственного похода в мае 1941 г. потопил в Датском проливе британский флагман, линейный крейсер «Худ» (англ. HMS Hood). Начавшаяся после этого охота британского флота за «Бисмарком» трое суток спустя закончилась его потоплением.

[10] Сапог с дерьмом (швед.).