Однако у этого невероятного женского характера оказывается и невероятно страшный итог: душевный тупик, ведущий к смерти без раскаяния, когда Катерина увлекает за собой ненавистную соперницу Сонетку в водные валы, из которых глядят на нее убиенные свекор, муж и Федя.
"Житие" Домны Платоновны
В отличие от Катерины Измайловой, безудержно рвущейся к абсолютной независимости от сковывающих ее волю жизненных обстоятельств, Домну Платоновну ("Воительница") нимало не стесняет "волшебница-столица", преобразившая вчерашнюю "нелепую мценскую бабу" в предприимчивую "петербургскую деятельницу". Как это произошло, автор предоставляет рассказать самой превращенной. Тем самым характер Домны Платоновны вырастал по мере развертывания ею картин своего столичного житья-бытья.
Развивая традиции натуральной школы, Лесков показывает, насколько не защищена героиня от "страшной силы петербургских обстоятельств". Не случайно, какие бы истории ни рассказывала автору Домна Платоновна, в них "она всегда попрана, оскорблена и обижена". Но, с другой стороны, на деле испытавшая, что "нынешний свет" "стоит на обмане да на лукавстве", героиня учится выживать в нем, вооружившись его же моралью. Прежде всего Домна Платоновна овладела главным светским искусством – "лицом своим уметь владеть, как ей угодно", открывшим двери и тайны многих петербургских домов, выгодных для ее предприятий. Быстро, ловко, напористо вершит она свои многообразные дела: от продажи мебели и надеванных дамских платьев до приискивания невест и женихов, незамедлительно снискав репутацию нужного в различных кругах человека.
Она из тех, кого "ждут, в семи домах ждут". И это не случайно. По мысли писателя, в героине живет особая любовь к своему занятию, которая превращает удачливую сваху, мастерицу приватных дел, в артистическую, творческую натуру. Но даже искренняя увлеченность делом не мешает Домне Платоновне в условиях "петербургских обстоятельств" быть изворотливохитроумной, корыстной, а главное, откровенно-циничной. Особенно выразителен в этом отношении ее комментарий по поводу состояния "Лекадинки", глубоко переживающей свое первое свидание с богатым сожителем: "Холеной неженке первый снежок труден". Вполне очевидно, что власть "страшной силы петербургских обстоятельств" вызывает коренное изменение внутреннего мира лесковской героини. В беседах с автором Домна Платоновна неоднократно упоминает о свойственных ей простоте и "добрости", но эти ее качества существенно деформировались в атмосфере "нынешнего света". Что такое "добрость" Домны Платоновны, об этом недвусмысленно свидетельствует участие свахи в судьбе оступившейся молодой женщины "Лекадинки". Она не находит лучшего и верного способа помочь несчастной, чем подыскать богатого сожителя, от которого, как считает Домна Платоновна, та сможет получить деньги, необходимые для возвращения к мужу. При этом доброжелательница абсолютно уверена в благородстве и бескорыстии собственного совета и "непроходимой глупости госпожи Лекадинки".
Несмотря на то, что автор повести из бесед с героиней вынес немало наблюдений и догадок об особенностях ее сложной и противоречивой натуры и предложил читателям попутные комментарии самобытного и незаурядного характера собеседницы, тем не менее она приберегла для него главное о себе знание под самый занавес своей жизни. То, что в конечном итоге открылось в Домне Платоновне, нивелировало представление о всемерной уласти "петербургских обстоятельств" над героиней и обнаружило качество, которое станет определяющим в характерах лесковских героев. Власть натуры всегда будет в них сильнее власти обстоятельств. Полюбив молодого и непутевого Валерку, Валерочку, Домна Платоновна предстала во всей мощи, силе индивидуальности человеческой природы, перекрывающей социальные нормы поведения, и вслед за Настей-песельницей, Катериной Измайловой продолжила ряд лучших художественных образов Лескова.
Ранняя проза Лескова со всей очевидностью свидетельствовала, что в русскую литературу пришел большого таланта писатель. Однако, как известно, не все было просто уже в начальные литературные годы у такого своеобразного человека, каким был Лесков.
Ситуация наивысшего напряжения, когда от молодого литератора отвернулись буквально все, была связана с его неосторожной статьей о петербургских пожарах ("Северная пчела", 30 мая 1862), в которой Лесков потребовал от градоначальника назвать настоящих "поджигателей" Апраксина и Щукина дворов, связав свое требование со слухами о том, что якобы в поджогах участвовали студенты. Передовые круги расценили лесковское выступление как провокационное. Лескова обвинили в натравливании органов власти на студентов. Обвинение это поддержал и герценовский "Колокол". Последствия случившегося оказались для Лескова крайне тяжелыми: участие в передовой русской печати стало для него невозможно.
"Отомщевательные романы"
Три месяца Лесков отбивался от сыпавшихся на него обвинений, а затем, не выдержав, бежал за границу; там он задумал роман, которым хотел расквитаться со своими обидчиками, излить накопившуюся горечь, высказаться по многим злободневным вопросам современности. Роман получился очень личностным и желчным, с массой карикатурных лиц на людей 60-х годов. Позже Лесков прямо назовет роман "Некуда" "историческим памфлетом".
Вот уже чего он никогда не умел делать, так это одолеть свой крутой нрав. В результате, сам того не предполагая, Лесков, к тому времени автор "Язвительного", "Овцебыка", "Жития одной бабы", чуть позже "Воительницы", "Леди Макбет Мценского уезда", на двадцать лет обеспечил себе непризнание в литературе, и это было, по словам Ю. Нагибина, "его трагедией, его адом".
Роман "Некуда" (1864) и последовавшие за ним "Обойденные" (1865) и "На ножах" (1870–1871) относят к разряду типично антинигилистических романов. В одном ряду с ними стоят "Взбаламученное море" А. Ф. Писемского, "Марево" В. П. Клюшникова, "Кровавый пуф" В. В. Крестовского, "Современная идиллия" В. П. Авенариуса. Современное литературоведение вслед за Л. Гроссманом[108] предлагает называть произведения этого типа "полемическими романами" (Н. Старыгина)[109]. И действительно, такое обозначение более полно отражает их содержание, поскольку, например, лесковские романы содержат в себе не просто отрицание нигилизма, но изучение и анализ этого явления в достаточной мере объективные.
В "полемических романах" Лескова отразилось в целом свойственное писателю стремление исследовать состояние русской жизни в расстановке ее общественных сил, борьбе идей, смене умонастроений, поколений, появлении новых типов людей. Что же касается непосредственного осмысления эпохи 1860-х годов, то здесь Лескова глубоко занимала проблема отношения общества к решению вопроса о путях исторического развития России, и главное, о способах ее социального обновления. Полагая единственно возможным и необходимым поступательно-эволюционное совершенствование русского общества путем реформ, писатель выразил свой скепсис по поводу революционного движения начала 1860-х годов, которое протекало, по его твердому убеждению, при отсутствии революционности в народных массах. Отсюда в лесковских романах 60-х годов на героев – участников или сторонников этого движения – ложится тень трагической обреченности. Но прежде мотив обреченности борьбы с неправым социальным миропорядком был представлен Лесковым в повести "Овцебык", написанной в Париже незадолго до романа "Некуда".
Сын сельского дьячка, Василий Богословский, "беззаботливый о себе", но готовый ради другого "снять с себя последнюю рубаху", отправляется "пропагандистом" в народ. Эта новая фигура в русском "социальном пейзаже" изображена писателем искренно и с глубоким сочувствием, так как герой-народолюбец, совершив долгий путь за своей мечтой, ничего другого, кроме разочарований и невзгод, не испытал. Будучи героем действия, он проникнут намерением творить для народа "густое дело", а не заниматься "побрехеньками", отдаться ему со всей душевной чистотой: "Душу свою клади, да так, чтобы видели, какая у тебя душа". Тем трагичнее было сознавать несвершение высоких помыслов Овцебыка, одухотворенного, по-детски открытого миру и людям: "Людие мои! что бы я не сотворил вам? Людие мои! что бы я вам не отдал?"
На примере судьбы Василия Богословского Лесков проводит мысль о ненужной, бесполезной жертвенности "народных заступников". Желание героя помочь "униженным и оскорбленным" – открыть вместе с ними сказочный Сезам – представляется автором как несбыточная утопия. Куда бы ни пришел Овцебык – в "монастырскую семью", к северянам – раскольникам, наемным рабочим – везде он сталкивается с откровенным непониманием. Так, занимаясь пропагандой среди народа, стекающегося на богомолье в одном из монастырей, Василий становится жертвой доноса его же поверенного, дьякона Луки, открывшего начальству, "коего духа" Овцебык. Лицом страдательным изображен донкихотствующий герой и в общении с рабочими-лесоповальщиками. Недалекая мужицкая аудитория воспринимает пропагандистские речи Овцебыка, сопровождаемые для большей ясности "гороховой" аргументацией, не иначе как разыгрываемую перед ними "комедию" и просит показать ее заново.
Между тем, несмотря на полемическое осмысление образа "народного жертвенника", автор изображает Овцебыка глубокой и неординарной личностью. В этом нескладном, неуклюжем человеке живет Поэт с удивительно тонким, вдохновенным и каким-то пронзительным отношением к миру, отчего его зрению открывается синева листа, а слуху – "сила" в "тихости леса". Душа же Овцебыка жаждет грозы – "то-то и хорошо, что все ломит", раскола, протеста, обновления. В связи с этим символична сцена грозовой ночи, в которой герой, возникающий на фоне горящей сосны – "колоссальной свечки", как бы сам невольно уподобляется свече на ветру, олицетворяющей неустанное горение во имя высокой цели.
Но одновременно Лесков, не разделяющий духовного поприща героя, вводит точку зрения рассказчика, которому в этой ситуации "было нестерпимо жаль" Овцебыка: "Стоя рыцарем печального образа перед горящею сосною, он мне казался шутом". Амбивалентный характер ночной сцены усиливал мысль автора о трагическом уделе Василия Богословского. Причем герою суждено пережить полное крушение собственной жизненной цели народного заступника. Сказочному "Сезаму" мужики предпочитают своего хозяина, преуспевающего капиталиста: "Здесь все на Александра Свиридова молятся… До него все дорасти хотят". И тогда Овцебык, сознающий, что идти ему больше "некуда" ("Везде все одно. Через Александров Ивановичей не перескочишь"), выбирает смерть. Исход судьбы героя усугубляет еще одно немаловажное событие, о котором сообщает рассказчику Василий: "Я нахожусь при истреблении лесов, которые росли на всеобщую долю, а попали на свиридовскую часть". Вспоминая любовное отношение Овцебыка к лесу ("густо, тихо, лист аж синий – отлично!"), можно понять еще одну, глубоко личную причину его ухода.
В романе "Некуда" положительные герои, исповедующие идеи революционной борьбы, также одушевлены сочувствием к демократическим массам. И также, по Лескову, их усилия выливаются в ненужную, бесполезную жертвенность действительно лучших революционных сил. Размышляя о революционно-освободительном движении, Лесков хорошо себе представляет, что оно всегда имеет национально-исторические корни и не может быть одним только "маревом"[110]. Писатель осознавал также и факт его неоднородности, как правило, присутствие в нем наносного, чужеродного, скоропреходящего элемента. Но были здесь и те, кто оставался до конца верен своим идеалам, тому, что привело их в стан борцов с неправедным миропорядком, те, кого позднее Лесков назвал "чистыми нигилистами".
Яростно защищаясь от критики на роман "Некуда", он утверждал: "Я знаю, что такое настоящий нигилист, но я никак не доберусь до способа отделить настоящих нигилистов от шальных шавок, окричавших себя нигилистами". Тем не менее, в изображении нигилистической среды в "Некуда" он провел борозду между ними, наметив два "круга" персонажей. Первый "круг" – мрачный, "бурый" (по определению Лескова) нигилизм московского кружка. Второй "круг" – "правоверные", "чистые" нигилисты, воплощающие высокие идеалы и трагическую обреченность нигилистического движения, такие, как Елена Бертольди.
Бертольди ничего не имеет общего с карикатурной "эмансипе" Кукшиной, хотя Лесков не может избежать иронии, связанной с желанием героини постоянно демонстрировать свой нигилизм ("Всему корень материя… Я недавно работала над Прудоном, а теперь занимаюсь органической химией, переводами и акушерством"). Что же касается изображения внутреннего мира героини, то здесь Лесков не допускает никакой иронии. В маленькой, сиротски обставленной каморке живет чистая, незащищенная, неприкаянная душа, у которой, если забрать весь ее нигилизм, жизнь может попросту лишиться всякого смысла.
Позже Лесков найдет определение этому типу своих героев – "обойденные": благополучием, любовью, счастьем, теплом… И если Елена Бертольди – чистейшей воды идеалистка в своем нигилистическом подвижничестве, то Лизе Бахаревой суждено пережить мучения, разочарования, боль, связанные с осознанием обреченности нигилизма. Не случайно роман назван "Некуда" – "некуда идти", как ранее сказал разуверившийся в своих идеалах герой "Овцебыка".
Трагическая участь участников революционного движения, вошедших в его ряды по высокому душевному побуждению, заключается, по мысли Лескова, в том, что они, подобно Василию Богословскому, не наделены достаточными знаниями о России, как говорит доктор Розанов Лизе Бахаревой: "Мы, Лизавета Егоровна, русской земли не знаем и она нас не знает". Отсюда очевидно, что, продолжая развивать в романе вслед за "Овцебыком" мотив напрасной жертвы для народа и сопрягая его с мыслью о бесперспективности революционных форм нигилистического протеста в России, Лесков вел полемику с собственными персонажами революционного толка. Но при этом писатель изобразил многих из них продолжающими оставаться верными своим идеалам, несмотря на трагическую обреченность исповедуемых ими убеждений.
Такими в романе Лескова, помимо Елены Бертольди, предстают "чистые нигилисты" Вильгельм Райнер, Юстин Помада, Лиза Бахарева, объединенные общим вдохновенным порывом к бескорыстной самоотдаче, к подвижническому служению общему благу. Это своеобразные русские донкихоты, жаждующие сразиться с жестоким и бездушным миром.
Но их чистая и чуткая душа стремится также к познанию общественного устройства, с тем чтобы найти пути преодоления "неправедной" действительности. В процессе обретения истины герои Лескова становятся горячими поборниками социалистического идеала. Свято верит в русскую общину и социализм Райнер. Для Лизы Бахаревой социалистическое учение является подлинной теорией жизни. К идеям социализма приобщается Помада.
Озабоченный судьбами бедных людей, страстно мечтающий оказать им действенную помощь, Райнер отправляется в Россию, где, как ему представляется, он сможет реализовать свои гражданские потребности, реально участвуя в приближающихся революционных событиях. Вообще для "настоящего нигилиста" жизнь только тогда обретала высший смысл, когда он, по словам Помады, "на свою дорогу нападал". И хотя Розанов, пытаясь доказать Райнеру, что он идет по ложному пути, рассказывает о настроениях, существующих "во глубине России", тот продолжает верить в приближающийся социально-демократический переворот, за которым наступит народное счастье.
Выражающий в романе многие воззрения автора, трезво мыслящий, доктор Розанов не может согласиться с позицией Вильгельма Райнера. Но его также не оставляет равнодушным судьба народа. Кому, как не Розанову, судебному и рекрутскому врачу, приходится каждодневно убеждаться в драматизме народного бытия. Однако при этом он убежден в том, что "надо испытать все мирные средства, а не подводить народ под страдания". Россию, по мысли Розанова, могут спасти "самоотверженные люди". Но "самоотверженных людей столько сразу не родится, сколько их вдруг откликнулось в это время", – говорит доктор Лизе, по-лесковски сознавая отягченность революционного движения "попутчиками". Вопрос о путях достижения идеала в романе остается открытым, хотя Лесков не снимает надежды на преобразование жизни. Но связывает он ее не с теми, кто составляет "мрачный" нигилизм московского кружка, олицетворяющий "накипь" на движении "верующей юности" (Н. Бердяев).
Совершенно другая тональность, предельно сатирическая, присутствует в изображении московского кружка нигилистов – Агапова, Пархоменко, Завулонова… – лохматых, грубых, нескладных. Здесь царит подобающая революционной деятельности атмосфера таинственности, опасности, заговора и подполья. Здесь делят всех людей на "своих" и "чужих", хотя на самом деле трудно назвать революционера Райнера "своим" в стане "бурых". Кстати, Лесков так и называет главу, посвященную истории Райнера, – "Чужой человек".
С образами "бурых" в роман Лескова приходит нечто ирреальное, бесовское. Живут отдельной, самостоятельной жизнью "глаза" Пархоменко; в голове маркизы поселяется "заяц" ("и этот заяц до такой степени беспутно шнырял под ее черепом, что догнать его не было никакой возможности"); "бурые" превращаются в "куколок", "уродцев", "картинки". Все это было так непохоже на то, как изображает Лесков "правоверных" нигилистов, искренних даже в собственных заблуждениях.
Сознавая гротесковость второго "круга" персонажей романа, Лесков, тем не менее, не соглашался с обвинениями Писарева и Салтыкова-Щедрина в том, что он окарикатурил передовое явление общественной жизни России 60-х годов. Карикатура, по мнению писателя, содержалась не в его романе, а в поведении тех самых "шавок", что вечно липнут к нигилизму и безобразно копируют "нигилистов чистой расы".
Но наибольшей памфлетности в изображении лженигилистов Лесков достиг в романе "На ножах". Основная задача автора заключалась в том, чтобы показать отпадение от истинного нигилистического движения и нравственную деградацию бывших его "попутчиков", превращающихся в неких оборотней революции, орудующих преступными методами, с тем чтобы "на ножах" водворить "свою новую вселенскую правду" в России. Роман получился остро современным, и это не случайно: его содержание и пафос оказались сопряженными с нечаевским "делом", террористической "народной" расправой и был своего рода предупреждением о том, во что может вылиться пристрастное истолкование социалистической теории людьми без чести и совести, рвущимися к развязыванию народного бунта. Лесков показал, что на смену "новым людям" базаровского типа в начале 70-х годов пришли беззастенчивые циники, руководствующиеся принципом "хитрости и лукавства". И вместе с тем в писателе живет надежда на нигилистов-староверов, чудом сумевших сохранить себя и в себе идеалы движения "верующей юности". В связи с этим уместно вспомнить слова из письма Ф. Достоевского о Ванскок Г. Н. Майкову 18 января 1871 г.: "…Если вымрет нигилизм начала шестидесятых годов, – то эта фигура останется на вековечную память". "На ножах", как и предыдущие романы, был несомненно пристрастным, но и искренним. Хотя тот же Лесков до конца своих дней продолжал задаваться вопросом: прав или не прав он был, создав свои "отомщевательные романы" – "Некуда", "Обойденные", "На ножах"?
[108] Гроссман Л. Н. С. Лесков. Жизнь. Творчество. Поэтика. M., 1945. С. 132–144.
[109] Старыгина Н. Н. Образ человека в русском полемическом романе 1860-х годов. M.; Йошкар-Ола. 1996.
[110] Столярова И. В. В поисках идеала. Творчество Н.С. Лескова. Л., 1978. С. 56.