Трагическое начало пронизывает всю гаршинскую прозу. Оно в основе поэтики его военных рассказов: "Четыре дня", "Трус", "Денщик и офицер", "Из воспоминаний рядового Иванова", – которые сложились в небольшой цикл. Жестокость войны, уничтожающей человеческое в человеке, – вот тот трагический лейтмотив, который объединяет тексты военных рассказов Гаршина. "Дикая, нечеловеческая свалка", – такое описание боя дает Гаршин в рассказе "Из воспоминаний рядового Иванова", написанном в 1882 г. Из этого описания вырастает зловещий символ войны, ретроспективно охватывающий тексты предшествующих рассказов, вплоть до "Четырех дней" (1877).
"Если в мир насилия и злобы, в мир стихийной торопливости слепых событий бросить с какой-нибудь платоновской звезды сознание нравственное, совесть, то в этой враждебной сфере оно будет чувствовать себя испуганною сиротою и на действительность отзовется недоумением и печалью. Такое сознание и есть Гаршин" [104], – писал Ю. Айхенвальд. Но в этом – ни тени от романтического "двоемирия". Гаршин пришел из "мира правды, добра и красоты" (А. И. Эртель), чтобы превратить его в земной мир. Ему нужна была земная жизнь со всеми ее трагическими противоречиями и губительным несовершенством, чтобы преобразить ее в своем творчестве. Для этого надо все услышать и всех услышать, что уже уходит в русло развивающегося художественного реализма.
При столь характерной для Гаршина исповедальной самоуглубленности все это давалось ему мучительно трудно. "Нервная исповедальность, роднившая его с Достоевским (может быть, поэтому Гаршин так болезненно реагировал на творчество Достоевского), заставляла уходить в глубины собственного духовного мира. Но все же и из этой глубины он улавливал в своем художественном слове все, что происходило и в окружающем мире. Сострадание этому миру не давало Гаршину окончательно замкнуться в самом себе, как ни влекли к этому вспышки душевной болезни.
В 1880 г. Гаршин создает психологический рассказ "Ночь", в котором "бледный человек" с помощью автора ведет разговор с самим собой. Поэтому "я" и "он" постоянно меняются местами. Но это не приводит к пересечению линий автора и героя. Герой, в ночном одиночестве, готовясь к смерти, ищет правду о собственной жизни. И находит ее, самую безотрадную: все, что было в его жизни, превратилось в "бестелесные призраки". Приходит к нему и другое откровение. Из призраков можно вырваться, только вернувшись к давно утерянной "чистой и простой" любви, единственно способной избавить от "своего "я", все пожирающего и ничего взамен не дающего".
Этот рассказ особенно важен с точки зрения нравственно-философских поисков самого Гаршина (здесь декларируется идея спасения от губительного отчуждения в "чистой" любви), но он в такой же степени важен и для понимания того, как в его прозе осуществляются принципы художественного реализма. Многое для такого понимания дает следующий "психологический" эпизод рассказа: "Он дошел до такого состояния, что уже не мог сказать о себе: я сам. В его душе говорили какие-то голоса: говорили они разное, и какой из этих голосов принадлежал именно ему, его "я", он не мог понять. Первый голос его души, самый ясный, бичевал его определенными, даже красивыми фразами. Второй голос, неясный, но привязчивый и настойчивый, иногда заглушал первый. "Не казнись, – говорил он: – зачем? Лучше обманывай до конца, обмани всех. Сделай из себя для других не то, что ты есть, и будет тебе хорошо". Был еще третий голос, тот самый, что спрашивал: полно, не было ли?" Гаршин передал герою свою удивительную способность слышать "голоса". Он обрел способность слышать каждого своего героя (в аллегорической форме это воплотилось в гаршинской притче "То, чего не было"). Если герой взывает к состраданию, то Гаршин принимает его муки. Если же герой является носителем зла (Кудряшов из "Встречи"), то душа писателя наполняется гневом. Но все это остается в душе писателя и не уходит в его тексты. Отсюда нестерпимая душевная боль, которая постоянно терзала Гаршина. В творчестве он не мог найти успокоения.
Когда же он в "Красном цветке" (1883) сделал решительную попытку освободиться от боли и мучительных духовных терзаний, то спасительного забвения так и не смог найти. Все осталось по-прежнему, а добавилась еще острая душевная боль, вызванная страданиями героя-мученика. Исцеляющая исповедь не состоялась, потому что Гаршин-художник был захвачен замыслом такого произведения, которое стало бы настоящей мистерией. И он создал рассказ-мистерию "Красный цветок", посвятив его памяти И. С. Тургенева (это сделано Гаршиным еще и потому, что в поэтике "Красного цветка" отразилось влияние Тургеневских "таинственных повестей").
Сюжет рассказа (метания безумного героя) основан на предельно детализированном описании состояний героя, сломленного страшным душевным недугом. Но в итоге Гаршин, повинуясь замыслу, вырывает повествование из психологической эмпирики и выводит его в ту сферу, где властвуют символы и где все превращается в ирреальное. Особенно усиливается воздействие образа "красного цветка", который в гаршинской мистерии символизирует "мировое зло" (отсюда и активизация в поэтике этого символа значения крови и огня). Уводит повествование в мир мистерии символическое сопряжение "Красного цветка" со "злым духом", а также гротескное объединение мира живых и мира мертвых: "Тут были живые и мертвые. Тут были знаменитые и сильные мира и солдаты, убитые в последнюю войну и воскресшие".
В художественной атмосфере мистерии осуществлялась идея, которая никак не согласовывалась с нравственной философией самого писателя и Л. Н. Толстого ("непротивление злу насилием"), которого Гаршин боготворил. Уничтожение "красного цветка" ("Я утоплю тебя. Я задушу тебя! – глухо и злобно говорил он) – это и есть художественная идея мистерии. Все это произошло вопреки желанию самого Гаршина и вопреки главному нравственно-философскому императиву Толстого.
"Законы" художественные сказались выше, как и в повести "Надежда Николаевна" (1885), где "демонический" Бессонов ближе к финалу стал олицетворять "мировое зло". Здесь исток того символа уничтожающего зла ("Не помня себя, я схватил стоявшее в углу колье, и когда он направил револьвер на Надежду Николаевну, я с диким воплем кинулся на него. Все покатилось куда-то с страшным грохотом"), который венчает развитие мотива борения с "мировым злом". Как и подобный символ в "Красном цветке", этот символ повергает Гаршина в ужас. Он не может принять то, что породило его художественное воображение и вдохновение (трагедия ссудившего себя Лопатина – это и трагедия Гаршина). И этот ужас, усиленный тем, что его художественная воля не признала поведение самого Толстого, будет преследовать Гаршина до того мгновения, в которое возникло теперь уже окончательное решение уйти из жизни. Так страшно разрешился конфликт благородного художника с созданными им произведениями, в которых в формах психологической прозы отразился социальный трагизм 80-х годов.
Развитие "Синтетической" прозы. В. Г. Короленко
"Гаршинское время – еще далеко не история. А в произведениях Гаршина основные мотивы этого времени приобрели ту художественную и психологическую законченность, которая обеспечивает им долгое существование в литературе", – писал В. Г. Короленко (1853–1921), единственный из всего сплотившегося в 80-е годы литературного триумвирата (Г. И. Успенский, В. М. Гаршин, В. Г. Короленко), которому суждено было в своих художественных исканиях дойти не только до конца 90-х годов, но и до начальной стадии развития русской литературы XX в.
Сплочение литературного триумвирата, во многом определившего пути развития русской прозы 80–90-х годов, происходило на почве все того же художественного реализма, который с начала 90-х годов стал обогащаться не только художественными достижениями романтизма (это отразилось в малой мере в прозе Успенского, а в большей – Гаршина и Короленко), как это происходило на протяжении всех 80-х годов, но и символизма. Благодаря этому влиянию проза Короленко будет склоняться к еще большему "сгущению" символической образности и усилению повествовательного ритма.
Такое развитие прозы Короленко – проявление его яркой творческой индивидуальности, но это проявление поддержал художественный реализм, способный в поиске правды жизни объединить разные стилевые начала. И поэтика прозы все это объединила, включая еще повышенную метафоричность, очерковость и правдоподобие. Объединила, чтобы дать полнейшую свободу для художественного воплощения реалистического мироощущения Короленко.
Именно в таком направлении писатель истолковывал поэтику своей прозы. Сделано это было в 1887 г. в письме B. C. Козловскому как ответ на вопрос о значении романтизма в творчестве Короленко: "Вот вопрос, который я себе поставил, и хотя пока не могу считать его для себя решенным (для этого намереваюсь обратиться к литературным источникам из периода возникновения и борьбы романтизма с "классиками"), – однако ответ отчасти предчувствую, и если он верен, то едва ли я вполне могу примкнуть к романтизму, по крайней мере сознательно (художественное творчество не всегда соответствует тем или иным убеждениям и взглядам автора на искусство). Однако и крайний реализм, например, французский, нашедший у нас столько подражателей, – мне органически противен". В дальнейших своих эпистолярных рассуждениях Короленко проникает в самое существо художественного реализма: "Там я высказал только, что современные реалисты забывают, что реализм есть лишь условие художественности, условие соответствующее современному вкусу, но что он не может служить целью сам по себе и всей художественности не исчерпывает. Романтизм в свое время был условием, и если напрасно натурализм в своей заносчивости целиком топчет его в грязь, то с другой стороны, то, что прошло – прошло, и романтизму целиком не воскреснуть. Мне кажется, что новое направление, которому суждено заменить крайности реализма, – будет синтезом того и другого". Утверждая идею художественного "синтеза", Короленко, по сути дела, указывает на природу нового реализма ("художественный реализм"), для которого как раз и характерно объединение разных начал.
Последовательно воплощая эти принципы в своей прозе, Короленко сразу же стал уходить от репортажности, которая проявилась у него при первых пробах пера. "Репортажность" впоследствии будет слегка проявляться в его чисто очерковой прозе, в частности такой, как "В пустынных местах", "Павловские очерки", "В голодный год". Короленко изначально влекло к крупномасштабным художественным обобщениям, благодаря которым отражение жизни дается не в случайных, а в закономерных ее проявлениях, и созданный образ превращается в "тип".
Уже в таких художественных условиях создавалась "Чудная" (1880), в повествовательном центре которой героический образ "политички" Морозовой. Ее мужество и решительность не может сломить даже смерть, приближение которой ускорили ее гонители. Создавая этот образ, Короленко обратился к сказу (в поэтике художественного реализма сказ займет ведущие позиции). Короленко необходима была сказовая "устная речь", чтобы показать, как Гаврилов (подручный унтер-офицера), сопровождая Морозову, все больше и больше проникается к ней сочувствием и любовью. "Закашляла крепко и платок к губам поднесла, а на платке, гляжу, кровь. Так меня будто кто в сердце кольнул булавкой", – завершает один фрагмент своего печального рассказа Гаврилов. Мотив "сердечной" боли осветит весь рассказ Гаврилова и определит его трагическую тональность. Отсюда и "литературная" реакция автора, который на основе сказа создает свой образ Морозовой, мгновенно соотнеся его с традицией народной плачевой поэзии ("рыдания бури"): "Глубокий мрак закинутой в лесу избушки томил мою душу, и скорбный образ умершей девушки вставал в темноте под глухие рыдания бури". Этим трагическим звукообразом, в чем надо видеть еще одно проявление манеры Короленко, завершается повествование в "Чудной". Возникшая скорбная музыка также способствует "романтизации" образа Морозовой.
В "Сне Макара" (1885) Короленко создает такой образ, который вырастает в символ жизни народа. Макар – это одновременно характер и символ. Такое стало возможным потому, что Короленко обратился к такому "жанру", как сон, с его концентрированной художественной условностью. Из бездны небытия вырывается страстное слово Макара о горькой участи народа: "Да, его гоняли всю жизнь! Гоняли старосты и старшины, заседатели и исправники, требуя подати; гоняли попы, требуя ругу; гоняли нужда и голод; гоняли морозы и жары, дожди и засуха; гоняла промерзшая земля и злая тайга!"
Жизнь как социальная трагедия становится лейтмотивом данного фрагмента и поэтики всего "Сна Макара", в котором есть художественная условность и бытопись, характерная для первых трех глав.
"Сон Макара" стал высшим проявлением синтетической прозы Короленко 80-х годов. Синтетический стиль объем лет "Соколинец" и "В дурном обществе".
В рассказе "Река играет" ("Эскизы из дорожного альбома"), созданном в 1891 г., этот стиль дает все художественные возможности для воплощения мотива народной талантливости (образ перевозчика Тюлина) – той талантливости, на которой мир держится. Этот символический мотив с большой отчетливостью проявляется в описании того, как Тюлин в самые критические минуты оказывается "на высоте своего признанного перевознического таланта".
Талант дает свободу для проявления всех духовных сил. И эта мысль символически воплощается в "Эскизах" ("так легко, так свободно на этой тихой реке"), как она и выступит в качестве ведущего организующего начала в повести "Слепой музыкант" (1886–1898). Соединив свой "синтез" с традициями русской психологической прозы, вплоть до недавних художественных открытий Гаршина, Короленко со всей психологической убедительностью раскрывает жизнь души своего слепого героя. Мобилизовав все возможности своей синтетической поэтики, Короленко с поразительным художественным эффектом показывает, как сила человеческого таланта побеждает мрак ("Он прозрел, да, это правда – он прозрел").
Проза Короленко ярко откликнулась на историко-литературную ситуацию конца века. Футурологический напор русской прозы (финалы "Воскресения" Л. Н. Толстого и "Дамы с собачкой" А. П. Чехова, а также "Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории" Вл. С. Соловьева), вызванный желанием заглянуть в приближающийся новый век, усилил и Короленко, создав музыкально-символический этюд "Огоньки". Художественная футурология, несущая печаль и надежду на счастливое будущее ("все-таки впереди – огни!…"), – главное в этом этюде.
Такой чуть ли не всеобъемлющей футурологической реакцией на конец века завершается сложный процесс развития русской прозы 1880–1890-х годов, прозы, которая при всех ее типологических различиях (социальная, психологическая, синтетическая) все же не отстранялась от художественного реализма.
Основные понятия
Художественный реализм, "многоголосие", "тенденциозное" творчество, натурализм, беллетристика, цикл очерков, психологическая проза, "синтетическая" проза.
Вопросы и задания
1. Какова природа художественного реализма 1880–1890-х годов?
2. Почему проза поэтов-романтиков приобрела реалистические черты?
3. Как воплощается тема красоты в рассказе А. А. Фета "Кактус"?
4. Как происходит освобождение от тенденциозности в прозе А. И. Эртеля?
[104] Айхенвальд Ю. Силуэты русских писателей. Вып. I. М., 1906. С. 189.