В поисках апполона.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А бабочек белых с красным не встретили? — спросил я, радуясь за нее.

— Нет, вы знаете, я специально внимательно смотрела. Много бабочек, но все другие. Больших вообще не было…

Я искренне радовался за Елену Алексеевну, но некоторые участники экспедиции отнеслись к ее восторгам довольно сдержанно. Почему? Может быть, потому, что беспокоились не только за нее, но и за благополучный исход всей экспедиции? Но не в первый раз заметил я, что относились к ней некоторые довольно прохладно. Она и правда постоянно держалась особняком, по утрам делала гимнастику, как и я, только по другую сторону палаток, и вообще ощущалось в ней стремление к независимости. Может быть, она сама воздвигла стену между собой и другими?

— Подумаешь, в пещере побывала. Ну и что? — приблизительно такой была теперь суммарная оценка тех, кто уже никогда в той пещере не побывает.

А я думал о том, что отношение окружающих к человеку складывается соответственно его характеру, и есть люди, которые отталкивают от себя чем-то конкретным, например жадностью, жестокостью, откровенно эгоистическими наклонностями, мелочностью, а есть такие, которых сторонятся по другой причине. Но это всегда трагедия. Каждая личность по-своему одинока, это тоже давно известно всем. Но ведь и тут Мечта, конкретное дело, которому человек отдается со всей увлеченностью, — спасение от одиночества, потому что один увлеченный всегда поймет другого такого же, хотя и будет, может быть, до хрипоты, до помрачения рассудка даже, спорить, что предмет его увлечения, несомненно, достойнее, чем предмет оппонента. Вот что объединяет — Мечта!

И еще… «Верьте не в чудеса вне вас, а в чудо живущей в вас самом любви, притягивающей к себе весь огонь сердца встречного. Не тот день считай счастливым, который тебе что-то принес приятное, а тот, когда ты отдал людям свет сердца… Двигаясь дальше по пути совершенствования и знания, человек осознает, что нет вообще чужих и своих. Что есть везде и всюду такие же люди, как он сам» — это тоже из откровений мудрецов Индии. И не о том ли самом говорит опыт путешественников всех времен?

Да, именно здесь, на берегу ледяной Кызылсу, я еще раз вспомнил эти слова.

Совсем недавно я прочитал интереснейшую книгу Мишеля Песселя, французского географа, этнографа-путешественника, который одним из первых посетил два небольших государства, затерянных в труднодоступных горах Тибета, — Мустанг и Бутан. Существуют они давно, но, отрезанные от остального мира, развиваются совершенно самостоятельно. И вот в середине 60-х годов XX века вдумчивый и серьезный европеец, достаточно опытный путешественник, добившийся с большим трудом разрешения местных властей, посетил их. Что же он там увидел?

Чтобы ответить на этот вопрос подробно, нужно прочитать книгу (она так и называется: «Путешествия в Мустанг и Бутан». М., изд-во «Мысль», 1978). Но несколько мест из нее произвели особенное впечатление на меня, и три отрывка я хочу здесь привести.

Мишель Пессель описывает свое посещение дзонга (крепости) Тонгса в государстве Бутан и беседу с тримпоном («властителем закона». — Ю. А.), который представляет собой высшую местную власть.

«Тримпон представил меня своей дочери, красивой девушке лет шестнадцати; стриженые волосы придавали ей очень современный вид. Она была одета в длинное, до пят, клетчатое платье, скрепленное на плечах чеканными серебряными застежками. Я бы не отличил ее от привычных мне молодых людей, хотя ей не доводилось ни разу в жизни видеть автомобиль или слышать радио. Она не подозревала о существовании магазинов женской одежды или капризах моды, и, когда она выйдет замуж и будет рожать ребенка, ее не повезут в клинику. И все же ничто или, чтобы быть точным, почти ничто не выделяло ее из среды сверстниц на Западе.

Мы были современниками — она, ее отец и я. Мы абсолютно одинаково реагировали на жалость и сострадание, гнев и неудовольствие. Мы хохотали над одними и теми же вещами и говорили на одном языке.

На Западе часто думают, что игрушки «новой» цивилизации сделали нас другими. Это не так. Разве у этой девушки иные мечты и желания? Она тоже хочет быть счастливой и красивой, любить и быть любимой, болтать с подружками, привлекать внимание. Какое дело, что на бутанке иное платье? Какая разница, что она готовит у очага, а не на электрической плите или что музыка, которая ей нравится, не так ритмична?

Мне не приходилось искать слов, хотя собеседники в Бутане подчас и удивлялись ходу моей мысли. Удивление вызывало лишь качество одежды — я щупал их кхо, а они мяли пальцами терилен моих брюк. В остальном все было понятно и просто.

В чем же заключался так называемый прогресс? Где признаки того, что я принадлежу к более «высокоразвитой» цивилизации? Неужели в знании факта, что нитрат серебра чувствителен к свету, что очищенная нефть приводит в движение поршень цилиндра, а пенициллин убивает микроорганизмы?

Разве мог я сказать властителю здешнего закона, что мы нашли лекарство от людских невзгод, сумели придать более глубокий смысл жизни или способны ответить на все вопросы, разрешить все сомнения, которые обуревают человека равным образом в Бутане, как и в любой другой стране? Рядом с тримпоном Тонгсы я был ребенком, а знания, почерпнутые в Сорбонне и Оксфорде, бледнели в сравнении с его мудростью…»

И чуть далее Мишель Пессель продолжает:

«Мы расчертили свое существование на клеточки и убили неожиданность. Этим, на мой взгляд, объясняется скука, на которую жалуется добрая часть жителей Запада. Мы подорвали свою способность бороться с неуверенностью. Поэтому каждый кризис застает нас врасплох и вызывает такую панику. Одно из последствий излишка доверия — это потеря сопротивляемости. Малейший сбой в запланированном существовании порождает слепой страх перед абсурдностью мироустройства. В этом причина всех наших «комплексов», неведомых бутанцам.

В отличие от нас они готовы к неожиданностям и в определенной мере редко подвержены разочарованиям. Они умеют куда лучше нас наслаждаться моментом, принимают жизнь такой, какая она есть, и стараются извлечь максимум из счастливого события или выпавшей на их долю удачи».

И еще чуть далее:

«Вообще говоря, предметы хозяйственного быта, которые мы считаем порождением нашей культуры, по-видимому, являются производными окружающей среды. Почему в Бутане люди «изобрели» те же сельскохозяйственные орудия, те же глиняные горшки, те же бочонки и даже ту же архитектуру, которую мы видим в европейских районах со схожим климатом? Индийца или китайца удивили бы в Бутане маслобойки, деревянные седла, кровли домов, форма дверей, лопаты на длинных ручках, величина сохи, сложенный во дворе кизяк и толстобрюхие коровы, никак не похожие на брахманскую породу и водяных буйволов Индии или Южного Китая. Но мне все это было знакомо.

Излишне, видимо, говорить, что в прошлом между Западной Европой и Бутаном не было никаких контактов. Гигантские просторы в тысячи километров разделяют Альпы и бутанские Гималаи. Но сходство бросается в глаза в мельчайших деталях.

Довольно часто встречаются утверждения о том, что климат и экология обусловливают развитие цивилизации, но никогда еще я не видел столь яркого подтверждения этому, как в Бутане. Возможно, существует некий инстинктивный «модуль» в том, что мы считаем разумом, и поэтому все ухищрения нашей технологии по сути являются бессознательным проявлением этого инстинкта, а не изобретениями нашего ума. Я уверен, что, если бы Бутан оставался в изоляции, там непременно появился бы свой Ньютон и со временем бутанцы прошли бы тот же путь развития — не случайно же они изобрели лопаты и сохи, форму кровли и дверей, в точности похожие на наши. В самом деле, почему бутанцы предпочитают лопаты с длинными черенками, в то время как во всей Азии крестьяне пользуются инструментами с короткими черенками? Подобные сравнения можно распространить и на многие другие сферы жизни, даже на общественное устройство, которое куда ближе к европейскому, чем к азиатскому.

Ни в одном другом месте я не чувствовал себя более «дома», чем в Бутане…»

Удивительное откровение, по-моему. А чувство, о котором здесь говорится, в той или иной мере знакомо, пожалуй, каждому путешественнику. Миклухо-Маклай сумел почувствовать себя «дома» даже среди папуасов Новой Гвинеи!

И тут на память мне опять приходят слова мудрецов Индии, страны, которая, кстати, всегда была дружественна России:

«Никто не может быть отделен от человечества ни в чем: ни в дурном, ни в хорошем. В каждом из нас воплощено все человечество. Это не риторический оборот, не художественный образ, а реальная действительность.

Все низменное и дурное, вызывающее у тебя естественное чувство отталкивания, протест, брезгливость, живет и в тебе же самом, но оно живет в связанном состоянии, запрятанное так глубоко от тебя, что ты об этом и не подозреваешь. Иногда необходимо чрезвычайное обстоятельство, чтобы оно выявило себя».

Ночь была очень холодной. Много раз я просыпался от холода в теплом спальном мешке, застегнутом доверху на все пуговицы, напялил на себя все, что было из одежды, даже укутал голову полотенцем. То же сделал и Жора, мучившийся на раскладушке рядом. И все равно мы просыпались, кашляли и шмыгали носами всю ночь.

Мужественный начальник встал в утренних сумерках: они с Тахиром собрались за птицами для музея и отправились в сторону, противоположную заповеднику. Я встал, позавтракал вместе со всеми, потому что все равно объекты моей «охоты» спят по утрам. В лагере ночью все намерзлись и теперь по очереди мазались бальзамом «Золотая звезда» и закапывали глазолин. Вот так Средняя Азия!