В поисках апполона.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Миновали пустой Ташкурган и стали медленно спускаться к реке по крутой тропинке, которая вилась серпантином. Впервые в жизни на лошади — и сразу по таким кручам! Хотя я понимал: главное — впереди. Тошнота слегка подкатывала, когда я смотрел вниз, под кручу, но отступать было поздно. Благополучно спустились к реке, лошадь заскрежетала копытами по гальке.

— Вон ваши палатки. Вчера приехали, — сказал Салим Содыкович.

Я увидел на каменистом плоском берегу четыре палатки — две синих, две желтых — и тотчас узнал их. Наш лагерь! Первые солнечные лучи уже заглянули в долину, палатки были освещены. Берег вокруг палаток совершенно голый — ни кустика. Хотя вообще долина Кызылсу, конечно, очень живописна. Суровая, дикая местность…

По мосту перебрались на противоположный берег, тропинка опять пошла вверх. Наш лагерь был теперь как на ладони. Людей не было рядом с палатками — все еще спали. Горой были навалены ящики и другой экспедиционный скарб.

Седло оказалось широким, удобным, отчасти оно даже напоминало кресло с маленькой спинкой. Но таким оно показалось лишь поначалу…

Наступило знакомое, хотя давно уже не испытываемое состояние. Кому из нас не приходилось переживать опасности? Что касается меня, то я изобрел для себя психологический прием: мысленно берешь трепещущее от страха сердце рукой и мягко сжимаешь его, чтобы оно не выпрыгнуло и не разорвалось…

Перед глазами и под свисающими с седла ногами то и дело распахивались обрывы и пропасти, а тропинка была весьма сомнительной, а то еще и усыпанной срывающимися в бездну щелкающими камнями. И даже лошадь порой опасливо и медленно переставляла копыта, и так легко было вообразить, что она оступилась, сорвалась и либо мы вместе летим в бездну, либо привычная ко всему лошадь висит на передних ногах, а я конечно же не удерживаюсь в седле и лечу в пропасть вместе со своими фотоаппаратами и объективами!

Но и тут спасал психологический прием: не только сердце, но и воображение нужно было как бы сжимать в руках, не давать им воли, стараться дышать поглубже, фиксируя именно на этом свое внимание, и, несмотря на судороги в коленках и икрах, мурашки между лопатками, напряженность и, очевидно, мертвенную бледность лица, пытаться расслабиться и, может быть, даже пошевелить ногами или руками, каменно вцепившимися в ремешок уздечки.

Периодически я совершал «подвиг»: мучительно превозмогая себя, отрывал руки от уздечки и брался за фотоаппарат, даже выпрямлялся в седле, чтобы поспешно сделать снимок. И именно тогда жизнь начинала потихонечку возвращаться в мои затекшие до бесчувствия части тела.

И еще с самого начала пришлось смириться с тем, что все может быть. Это-то и было правильно! Именно то же самое, очевидно, помогало и моему горемычному спутнику, такому же новоявленному ковбою, как и я, Соттару Далабаеву. Ведь если нелегко было мне, то каково же было Соттару? Он гораздо полнее и, вероятно, старше меня… Но определенно кровь предков-узбеков, прекрасных наездников, подсказала и ему наилучший психологический ход: на симпатичном, добром, округлом лице Соттара я видел истинно восточную отрешенность, которая хотя и с переменным успехом, но все же помогала превозмогать страдания.

Впрочем, что такое малодушные страдания нашей плоти, если картины вокруг открывались величественные? Снежные вершины постоянно виднелись впереди, мы продвигались к ним и пересекали то рыже-бурые, выжженные солнцем, то изумрудно-зеленые склоны, поросшие довольно высокими травами и светящимися среди них желтовато-белыми свечами эремуруса Кауфмана. До этого я его не встречал, но уже слышал от Лены, что он, с ее точки зрения, лучший и самый ароматный из эремурусов. Лично я остался верен эремурусу Ольги, но Кауфмана мне тоже понравился. Тут же торчали соцветия и эремуруса Регеля. Были и другие цветы, но больше всего заметен зверобой. Временами он устилал склоны ярко-желтым ковром.

«Не торопитесь!» — приблизительно так звучит приветствие жителей самых высокогорных стран на Земле — Тибета, Мустанга, Бутана. Не торопитесь, ибо все величественное и по-настоящему значительное неторопливо. И мы не торопились. Потому я и смог в конце концов привыкнуть к своему новому положению и все с большим и большим вниманием осматриваться по сторонам,

То чаще то реже толпились на склонах гор не очень высокие, похожие на аккуратные елочки деревца арчи, этого выносливейшего из деревьев, растущего очень и очень медленно. Дерево это, как ни странно, вечнозеленое. Каково же ему хранить свою оптимистически-зеленую хвою и в сумасшедшую среднеазиатскую жару, доходящую до сорока градусов в тени и в трескучие морозы, когда температура опускается до минус сорока пяти?!

Ствол арчи, морщинистый, жилистый, покрытый шершавой, потрескавшейся корой, почти не виден за густой хвоей. Но если доведется встретить высохшее, не выдержавшее ураганов жизни дерево, то тут-то и видна его особенная, мужественная красота. Ствол перекручен, перекорежен, покрыт мозолями и наростами, однако необычайно крепок. Даже умершее, высохшее дерево, обесцвеченное ветрами, дождями, морозами и жарой, стоит, не шатаясь, скелет его словно бы по инерции сопротивляется жизненным невзгодам. Вот тоже пример стойкости и мужества!

Но — увы! — то, чего не могут сделать жара, мороз, ветры и жестокие засухи, очень просто делает человек. Хотя и прочна древесина арчи, цепко держатся, впиваясь, кажется, в самый крепкий камень, корни ее, однако спилить это дерево железной пилой или срубить топором довольно легко. Правильно говорил Содыков: несколько сот, а то и тысячу лет растет арча, прежде чем достигнет достаточно «взрослого» роста, а человек может срубить или спилить ее за минуты…

На завтрак мы остановились на уютной поляне в арчовом лесу. На краю поляны в высокой густой траве журчал ручей, чуть дальше, за ручьем, отвесно поднималась скала. Толстое и совсем уже высохшее дерево арчи чудом держалось на небольшом уступе. Оно было прекрасно.

Слезть с коня оказалось не так-то просто: от напряжения сильно болели колени, и, ступив на землю, я в первый момент чуть не упал. Почему-то очень устали икры. И шея. Хотя солнце и поднялось, но было еще только восемь часов утра. Аполлоны в такую рань не летают. Но у ручья удалось сфотографировать очаровательную беляночку, поменьше нашей капустницы, с темными жилками на крыльях. Потом выяснилось, что это туркестанская белянка, довольно распространенная здесь. Но путешествовать в дебрях растительности сейчас было невозможно. Я был в отрешенном состоянии. Мое воображение занимали горы и лошади…

Мы ели — наш гостеприимный хозяин Салим Содыкович приготовил хороший холодный завтрак: огурцы, узбекские лепешки, вареное мясо, яйца, какой-то фруктовый напиток, — а наши лошади паслись, стреноженные, на поляне. На утреннем солнце выглядело это очень красиво: чем-то древним и мирным веяло от такой картины. Высокая трава, какие-то неизвестные мне белые цветы, солнце… и лошади.

Самой красивой, пожалуй, была лошадь Соттара — хотелось назвать ее Блондинкой. А на втором месте мой конь. Обидно: это первый конь в моей жизни, а у него даже нет имени. «Лошадь Турсунбая». Лошадь — величайшая необходимость в жизни восточных народов, первейший спутник, а вот имя давать ей почему-то не принято. В отличие от России, где всегда, кажется, были Савраски, Гнедые, Бураны…

Отдохнув, мы опять взобрались в седла, и продолжалось конное путешествие по заповеднику, и каждый миг мы могли встретить медведя, барса, козла, кабана. Встретили, правда, только кабанов — небольшая семейка их, штук пять или шесть, паслась на пологом склоне. Салим Содыкович первый увидел их, страшно заволновался и пропустил меня вперед, шепотом проговорив:

— Давайте вон туда. Видите? С фотоаппаратом! И мне сделайте снимок. Они лошадей не так боятся. Вон из-за того дерева. Быстрее, быстрее. Уйдут!

Я наконец разглядел кабанов, приготовил аппаратуру, быстренько навинтил телеобъектив, и, оказавшись впереди нашего конного отряда, слегка даже «пришпорил» лошадь, то есть подтолкнул ее каблуками.

Мой конь дернулся, и я чуть не вылетел из седла, однако вовремя удержался и осознал вдруг, что я уже один и лошадь моя несется вскачь, а в руках у меня фотоаппарат, так что я почти и не держусь. Ясно стало, что, для того чтобы не отбить себе все окончательно и не свалиться, нужно пружинисто привстать на стременах и сохранять равновесие, однако с непривычки это не слишком хорошо получалось. Наконец кабаны стали ближе, я сделал несколько снимков, но, как это бывало уже не раз при фотографировании именно крупных животных, не почувствовал особого волнения.

Куда больше я волновался всегда, если фотографировал, например, крошечного жука, или паука, или стрекозу, даже просто цветок на обыкновенной лесной поляне. А то и вовсе на газончике в городском дворе.

Впрочем, еще Гете сказал: труднее всего разглядеть как раз то, что находится у вас перед глазами…

В общей сложности мы были в седлах около восьми часов. Прошли за это время что-то около тридцати пяти километров по северо-восточной части заповедника Кызылсуйский. И я, и Соттар под конец путешествия не чаяли, как оказаться на своих ногах на надежной земле. Особенно хотелось сойти с лошади, когда спускались вниз по крутизне: держаться в седле тогда было труднее всего. К тому же мы оба опасались, что некоторое время не сможем вообще сидеть. Как ни удобно было седло, однако к концу путешествия я обнаружил у себя довольно внушительную ссадину, из которой сочилась кровь, — кожа была начисто стерта. Забегая вперед, скажу, что последние болячки отвалились только в Москве…

Но все это, конечно, чепуха. Самое главное — я впервые в жизни ездил на лошади! По горам! И так долго! Под конец, сидя на лошадях, мы даже форсировали реку вброд. Честно говоря, было жутковато: ледяная вода неслась с сумасшедшей скоростью, она была по грудь лошади, и если случайно сорваться, то… Но все обошлось! Мы вернулись в контору усталые, однако без потерь. Меня так и распирало от гордости.

Но вот что было странно: мы не встретили ни одного Аполлона. Я смотрел внимательно и не мог проглядеть. Кабанов мы опять видели, раз где-то вдалеке промелькнули козы. А вот Аполлонов не было. Хотя мы даже достигли линии снегов. А потом спустились к реке. Но ни одной солнечной бабочки из рода Парнассиусов не пролетало в пределах видимости.

После нашего благополучного возвращения Салим Содыкович устроил обед, на котором в полном составе была делегация Ташкентского телевидения во главе с доблестным новообращенным верховым Соттаром Далабаевым, несколько егерей, главный лесничий Хамид Назаров, лесник Парда Рустамов, сам Содыков и я, тоже новообращенный. Это был прекрасный обед с восседанием на подушках вокруг кошмы, на которой теснились местные кушанья, и мы пили что-то легкое, хмельное, однако весьма в меру, что отвечало мужественному и аскетическому духу нашего похода. И Салим Содыкович как гостеприимный хозяин провозглашал тосты в честь гостей, а мы отвечали короткими благодарными речами. И только одно обстоятельство несколько мешало безусловной радости нашей с Соттаром: мы не могли сидеть, а пытались устроиться как-нибудь на боку…

А потом Салим Содыкович показывал небольшую плантацию саженцев деревьев рядом с конторой — крошечные деревца арчи, клена, жимолости.