Игнатий Антиохийский. Епископ–мученик и происхождение епископата: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Игнатию, отправленному под конвоем в Рим, предстояло дать свидетельство мученика с достойным внимания красноречием. И он смог организовать свой путь в Рим как зрелищную процессию. Он напоминает пришедшим встретиться с ним эфесянам, что они пришли, потому что услышали о нем, как о «связанном в Сирии за общее имя и упование» всех христиан[107]. И при этом он подчеркивает, что идет на смерть как жертва Богу от их лица, став для них козлом отпущения.

1. Социальная психология Игнатия как козла отпущения

Иногда случается так, что бедствие, постигающее одного из членов разделенного сообщества, становится своего рода социально–психологическим средством от отчуждения и разделения остальных. С целью своего рода социально–психологической терапии большинство проецирует свой демонический стереотип на человека или группу людей, удаление которых должно решить проблему напряженных отношений в группе. После того, как найден козел отпущения, эти же люди начинают испытывать чувство вины, приводящее к неоднозначному отношению к тому человеку, который стал козлом отпущения[108].

Но иногда подобная ситуация может ослабить напряженность в такой общине, представляющей меньшинство, отчужденное по какой‑то причине от более широкого общества. Несправедливость, проявленная обществом к одному из представителей такой общины и делающая его козлом отпущения, может устранить разногласия в общине. Достаточно ярким примером подобного служат события в Австралии, где арест Линди Чемберлен и ее осуждение позже привели к прощению. Ее история была экранизирована в известном фильме «Крик во тьме» с Мерил Стрип в главной роли. Линди Чемберлен была женой пастора адвентистов седьмого дня, когда, по ее утверждениям, во время ночной стоянки в живописной местности на Айерс Рок ее дочь Азарию съели дикие австралийские собаки (динго). Поначалу ей не поверили и заключили в тюрьму за убийство, а ее мужа — за соучастие. В конце концов это было признано судебной ошибкой, а община адвентистов седьмого дня оказала единодушную поддержку жене и семье своего пастора и подтверждала их невиновность, полагая, что вся их община была подлинной целью этих нападок.

Надо сказать, что в то время сама община адвентистов была раздираема внутренними конфликтами и спорами. Одним из таких вопросов, ведущих к разделению, был конфликт между «фундаменталистами» и «либералами» в общине. Последние («предсказуемо», как сказали бы исследователи Нового Завета) были сторонниками аллегорической, духовно понимаемой версии эсхатологии, трактуя пришествие Христа в седьмой день как таинственное событие, а не как то, что можно буквально увидеть. Все эти разделения внутри адвентистской общины теперь стали несущественны на фоне общей реакции на несправедливость, допущенную гражданской властью по отношению к их пастору и его жене. Пострадавшие Чемберлены стали козлами отпущения, но их жертва объединила разделенную общину.

Игнатия также можно рассматривать в контексте современных социально–психологических исследований и теорий о козле отпущения. Общество во главе с губернатором провинции перенесло на Игнатия стереотип нарушителя спокойствия и демонизировала его как того, чьи действия нарушили «мир с богами» в природе и в обществе[109]. Его собственная раздираемая внутренней борьбой христианская община как часть этого общества поначалу действительно желает (при чем некоторые достаточно ясно и не двусмысленно), чтобы кто‑нибудь избавил их от епископа как источника всех их неприятностей. Но когда языческие власти действительно заключают в темницу Игнатия и осуждают на растерзание дикими зверями, в той группе, которая первоначально видела его источником своих бед, происходят перемены. Большинство христиан не думали, что все «зайдет настолько далеко». Но, как это ни парадоксально, Игнатий становится для них козлом отпущения: его заключение и осуждение становятся жертвой, исцеляющей их внутренний раздор.

Поэтому, после того как Игнатий отправился под конвоем из города, настроения внутри его расколотой христианской общины в Антиохии изменились. Игнатий уловил эту перемену настроения, поскольку враждебность других христиан к нему уступила место более неоднозначным чувствам, и он старался сделать их более определенными с помощью на тех, кто посещал его от имени церквей Малой Азии, адресатов его писем. Игнатий, естественно, не знал ни о каких известных нам социально–психологических теориях о влиянии фактора козла отпущения на конфликтующие группы, которые находятся в стадии исследования, но на интуитивном уровне он понял суть таинственной перемены и стимулировал ее развитие и в своих речах, и в письменной риторике, и волнующей постановке своей процессии.

Представители эфесского клира пришли встретиться с ним, и с беспокойством смотрели на него во время прецессии, к которой они должны были присоединиться и сопровождать его на пути. Мы не знаем, представляли ли они, что им предстоит увидеть, но в любом случае Игнатий стремился повлиять на их реакцию на зрелище, окружающее его аурой мученика. После того как они присоединились к нему, он говорит о них: «Как подражатели Богу, воспламененные божественной кровью, вы совершенно исполнили в отношении ко мне родственное дело». Что это за «дело»? Очевидно, что это его Постановка мученической процессии:

Все молятся как участники процессии, поставленной как жертвоприношение, не о том, чтобы этого не произошло, но, наоборот, чтобы это случилось, и в некотором смысле они — участники этой жертвы, они «воспламенились божественной кровью».

Как сам Игнатий рассматривал эту жертву? Он прямо называет ее «жертвой козла отпущения». Вот что он говорит эфесянам, собравшимся вокруг него, чтобы вести его к жертвенному алтарю в Риме:

В обращении к церквам, Игнатий подчеркивает жертвенный характер своей мученической процессии.

В дополнение к слову, обозначающему жертву козла отпущения (peripsema), Игнатий использует общий термин из иудеоэлли- нистической литературы, обозначающий искупление, а именно — antipsuchon, который буквально означает что‑то или кого‑то отданного вместо души или жизни другого[112]. Он использует это слово опять же в отношении тех, кто присоединяется к жертвенной процессии: «Я искупительная жертва (antipsuchon) от вас и от того, кого, во славу Божью, послали вы в Смирну»[113].

Понятие «искупление» хорошо подходило для описания участников процессии, направляющейся к жертвенному алтарю. Игнатий использует это слово еще несколько раз в письмах в Смирну и к Поликарпу, где он говорит об искуплении тех, кто подчиняется трехчастному управлению епископа, пресвитеров и дьяконов[114]. Наконец, Игнатий не избегает использования характерно языческого слова для жертвы, thusia, которое буквально относится к закланному животному. В конце жертвенной процессии, на арене в Риме, «жертвенник уже готов»[115]. Игнатий наставляет римских христиан относительно зубов диких зверей на арене, которыми должна быть истерзана его плоть: «Молитесь обо мне Христу, чтоб я посредством этих орудий мог стать жертвой (thusia) Богу»[116].

Игнатий приводит в пример жертву козла отпущения (peripsema), уменьшающую напряженность и разделения внутри общины, принесшей его в жертву. На интуитивном уровне он сам ощущал последствия, оказанные его осуждением на антиохийскую общину. И он, без сомнения, напомнил бы им об этом, если бы их контакты не были прерваны, как он напоминал церквам Малой Азии в своих сохранившихся письмах. Хотя, конечно, слово «напоминать» — не совсем подходящее для того, как словом и делом Игнатий организовывал жертвенную процессию, по–своему истолковывая ее значение и важность.

2. Риторика Игнатия во время мученической процессии

Поскольку Игнатия увели под вооруженной охраной, можно задаться вопросом, откуда он получил информацию и как он мог организовать свою мученическую процессию таким образом. К Игнатию наверняка разрешали доступ посетителей, которые могли присоединиться к нему и сопровождать его: они в конце концов обеспечивали его путь материально, «во всем успокаивали» его. Это значит, что они обеспечили его прожиточное пособие, что охранники иначе должны были сделать из собственных средств, и в любом случае, как повелось, посетители материально благодарили их. В результате того, что одни посетители приходили и уходили, хотя некоторые остались, Игнатий мог посылать и получать письма через курьеров.

Мы видели, что когда конвой Игнатия последовал северным маршрутом через Малую Азию в Смирну, где был епископом Поликарп, три церкви, которые Игнатий не смог посетить, ответили на его посыльных тем, что направили к нему епископов Они- сима (Эфес), Дамаса (Магнезия), и Полибия (Траллы) вместе с некоторыми пресвитерами и дьяконами и материальной поддержкой («успокоением»), которую они доставили. Однако представители их клира не были единственными участниками, присоединившимися к его окружению. У него наверняка были контакты с церковью в Антиохии, и дьякон Рей Агафопод, был одним из его сторонников, пришедших оттуда, как Филон из Киликии. Тот факт, что письма в Эфес, Траллы и Магнезию сохранились в собрании корпуса Поликарпа, не означает, что это были единственные письма, которые Игнатий написал церквам, окруженный стражниками, и при этом они не были единственными церквами, пославшими своих представителей к мученику.

Когда Игнатий просит об избрании одного дьякона как посла, чтобы поздравить церковь в Антиохии с восстановлением «мира», он замечает, что не только они это сделают: «Если вы хотите, то это не невозможно для вас ради имени Божьего: так как ближайшие церкви уже послали епископов и некоторые — пресвитеров и дьяконов»[117]. Послание Игнатия, сказанное, записанное и воплощенное в жизнь, должно распространиться по большой территории. Прежде чем покинуть Троаду на корабле в Неаполь, Игнатий говорит Поликарпу:

Так как я, по причине внезапного, по воле начальства, отплытия из Троады в Неаполь, не мог написать ко всем церквам, то к ближайшим церквам напишешь ты, как знающий волю Божью, чтобы и они сделали то же самое. Кто может, отправили бы посланников, а другие отправили бы письма чрез посланных тобою[118].

Как другие люди смотрели на распространение писем, передаваемых в разные места с посыльными?

Лукиан Самосатский, языческий сатирик, высмеивающий разных персонажей и их выходки в Малой Азии того времени, сделал вскоре после этого (ок. 165) набросок жизни одного человека по имени Перегрин, который, подобно хамелеону, менял свои убеждения и некоторое время был руководителем одной из христианских общин. Когда Лукиан описывает Перегрина, он наделяет его многими характеристиками Игнатия, типичными для заключенного в тюрьму христианского мученика. Приведем отрывок, в котором Лукиан описывает преданность посетителей Перегрина в тюрьме и свидетельствует об их свободном доступе к заключенным, как только они дадут взятку, и об огромной поддержке, оказываемой узникам:

Таким образом, по Лукиану, к осужденному узнику собиралась разношерстная команда вдов и сирот, с некоторыми «главарями» общины, которые находились в очень близком контакте с ним, предлагали взятки и подарки, и относились к заключенному с благоговейным почтением. Игнатию же нужно было облечь сопровождавшую его процессию в другие «одежды».

Как мы уже видели, Игнатий охарактеризовал свою мученическую процессию как жертвенную, где ему отводилась роль козла отпущения, которого вскоре принесут в жертву на языческом алтаре в Риме. Но как он понимал роли тех, кто присоединился к этой процессии от различных церквей, доставляя его письма и ответные сообщения?

Как осужденного узника его вели вдоль официального имперского пути, приготовленного для военных и других общественных чиновников, путешествующих по делам империи, однако в случае Игнатия он был заключенным под стражей. Этот путь называли cursus publicus (на греческом языке, dromos demosios). По этому пути проезжали многие чиновники второго ранга, посыльные с письмами от императора или от самоуправляемых местных городов–государств Малой Азии, которые сообщали о своих постановлениях имперским властям. Курьеров, обслуживающих переписку, назвали «скороходами» или «гонцами» (hemmxlromoï)[120].

Также по cursus publicus прибывали послы из различных городов- государств Малой Азии. Эти послы могли иногда приходить в Рим, чтобы получить честь для своего города в основании храма культа императора, в котором поклонялись умершим и обожествленным императорам прошлого и их семьям. Они обычно несли копии постановления гражданского сообщества, ekklesia, которое подавало прошение об одобрении императором основания такого культа. По тому же самому cursus publicus они возвращались, а затем несли новое постановление, выражающее их «общую радость», если решение императора было положительным[121]. Послы также договаривались о соглашениях между двумя городами–государствами, подобными соглашениям homonoia.

Примерно через двадцать лет после традиционной даты мученичества Игнатия была выпущена серия монет, связанная с документацией, ознаменовавшей соглашение, заканчивающее спор между соперничающими городами, который, возможно, касался спорной территории, или даже точного официального статуса города в порядке очередности или уважении. Примером последнего случая был спор между Эфесом, Смирной и Пергамом во время правления Антония Пия (138–161). Их спор был вызван тем, кому из этих городов было позволено использовать звание «Первого и дважды neokoros Азии» и кто, таким образом, мог утверждать, что сначала ему дали разрешение быть Neokoros (хранителем храма) культа императора[122].

Как мы уже видели, homonoia была также лозунгом для Игнатия и относилась к свободно достигнутому согласию между равными самостоятельными людьми или городами[123]. Такие споры решались через послов, которые в конечном итоге понесут совместно отчеканенные монеты, с изображенными на них божествами–покровителями обоих городов, празднующих мир или homonoia между этими двумя городами. Соглашение закрепляли посредством sunthusia или «совместной жертвы». Мученическая процессия Игнатия, к которой присоединяются церковные послы с ее жертвой козла отпущения, становилась таким образом sunthusia или совместной жертвой, создающей homonoia между разделенными христианскими общинами[124].

Игнатий использовал понятие официального курьера или «скорохода», чтобы охарактеризовать тех, кто приезжает из церквей и возвращается туда с письмами и другими сообщениями. Он также расценивает их как послов.

В нашем распоряжении нет письма, написанного Игнатием его церкви в Антиохии сирийской, но он сообщает, что у него была связь с ней через христианских «скороходов» и «послов». Они принесли официальную резолюцию, переданную антиохийской церковью, ekkksia, точно так же, как ее тезка, городская ekklesia города–государства, передала бы через избранного посла резолюцию другому городу, чтобы объявить свою homonoia (согласие). Смирнянам Игнатий пишет:

Точно так же и в то же самое время он пишет филадельфийцам:

[107] Ignatius, Eph. 1.2; см. таже 3.1.

[108] Подробности этого социально–психологического феномена смотри в T. Douglas, Scapegoats: TransferringBlame (London: Routledge, 1995).

[109] A. Brent. The Imperial Cult and the Development of Church Order. VChrSup 45 (Leiden: E. J. BrilL 1999), pp. 110–112.

[112] См. 4 Макк 6:9, 17.

[113] Ignatius, Eph. 21.1.

[114] Ignatius, Pol. 6.1, ср. Pol 2.3 и Smym. 10.2.

[115] Ignatius, Rom. 2.2.

[116] Ignatius, Rom. 4.2.

[117] 13 Ignatius, Phld. 10.2.

[118] Ignatius, Pol. 8.1.

[120] См. Pausanius VI.16.5; Livy 31.24.

[121] Brent, The Imperial Cult, pp. 246–248.

[122] Brent, The Imperial Cult, pp. 246–247, 257–258.

[123] См. выше, гл. 2, разд. 5

[124] Для более полного рассмотрения этого вопроса, в котором приведены соответствующие эпиграфические подтверждения, смотри A. Brent, Ignatius of Antioch and the Second Sophistic, STAC 36 (Tübingen: MohrSiebeck, 2006), pp. 230–240.