Дневник 1939-1945: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я в любом случае был бы сибаритом, нищим или сказочно богатым, ибо моим главным богатством были свобода, одиночество, лень.

Мне никогда не нужно было ни много денег, ни славы. Денег у меня почти всегда было больше, чем нужно. Что касается славы, то, несмотря на редкие сетования, я был вполне доволен тем, что время от времени находились все же отдельные ценители.

Женщины - я не мог себе позволить иметь тех женщин, которых заводят, когда имеют доходную профессию: молоденьких девушек - бедных или богатых, кому как нравится. Но у меня были шлюхи и богатые дамы, которые отдают вам свои часы досуга. Будь у меня побольше темперамента, мой выбор был бы безграничен. А впрочем, если я себя чего-то и лишал, то по беспечности или капризу. Многие мне казались дурами или слишком легкомысленными, они утомляли меня.

Я бесконечно наслаждался: тем, что поздно вставал, читал в постели, гулял по Парижу, ходил в кино, в бордель, редко виделся с друзьями, мог быть со своими любовницами только два-три часа в день, предаваться бесконечным мечтам, читать, писать, когда больше нечего делать, иногда путешествовать. Путешествовал я, конечно же, мало. Но ведь я видел Грецию, Испанию, Италию - самое главное. Недостает только Египта и Мексики. Я получил громадное удовольствие от Лондона и даже Берлина, но не от Нью-Йорка.

Только я сибарит в духе Жан-Жака. Наряду с одиночеством другим моим великим богатством была меланхолия. На сей счет люди явно ошибались, считая меня угрюмым, скучающим. Я и сам иногда ошибался.

Бесконечная и сладостная грусть, взращенная на почве сожаления о том, чего у меня не было, все время смягчавшегося радостью, которую мне приносило то, что я имел.

Я грустил оттого, что бездействовал, ничего не предпринимал, и грусть эта оборачивалась наслаждением своей медлительностью й почти что неподвижностью; грустил оттого, что не женат, а потом, после неудавшегося брака, эта грусть сменялась радостью освобождения, грустил оттого, что живу в стране упадка и разрушения, и радовался изобилию обломков, спасенных безобразием времен; грустил оттого, что я не художник и не поэт, и радовался тому, что напичкан историей; грустил оттого, что не политик, и радовался тому, что написал несколько свободных строк.

Я мог бы сожалеть только о том, что не признавал и не ценил себя таким, каков я есть, что осуждал свои наклонности. Весь этот дух неполноценности, самобичевания и виновности просто извел меня, обезобразил и в моих собственных глазах, и в глазах других людей. Но в конечном счете мне не на что жаловаться, потому как без этой стихии тревоги и горечи я действительно был бы тем, за кого меня некоторые и принимают: гнусным искателем наслаждений, у которого нет ничего за душой.

Я наслаждался даже тем преимуществом сибарита, в силу которого он чуточку мистик. Все тот же Жан-Жак. Я вовсе не лишал себя общества богов. И я узрел Бога через земные дела.

Иногда меня все же посещала жалость, тревога, и я знал, что плыву над бездной упоения, в сравнении с чем осязаемая красота ничего не стоила.

Да, глядя на картину Ватто, я знал, что это все, но вместе с тем я знал, что это ничто.

Но что поделать, даже в этом я не могу отделаться 0т своей природы и вот с приближением смерти я опять наслаждаюсь игрой света и тени.

16 октября

Получаю письмо от Морраса в ответ на то, которое я ему написал, с множеством возражений против его старого тезиса о том, что Германию надо разорвать на куски. Письмо, полное нетерпеливой гордыни, потрясающего самодовольства.

Узнаю свой характер: я полон снисхождения и почтения к величию "Я" у других, и в то же самое время отказываю себе в удовольствии и могуществе этого величия применительно к своему собственному "Я", В глубине души я отказываюсь ему ответить в том же духе неискоренимой самоуверенности.

Дело вовсе не в какой-то субординации и уважении, каковые мог бы внушать признанный гений Морраса. Нет, ибо моя позиция часто была такой же и по отношению к самым незначительным умам и характерам.

У меня нет желания играть в эту игру, меня больше прельщает другая.

Я также получил за свою жизнь два или три письма от Клоделя, написанных в том же духе. Мне думается, что Клодель и Моррас отвергают друг друга с той же самой гордыней. И тот и другой дуются на меня за то, что я часто соединял их имена в одной похвале, публичной или частной.

Дело вовсе не в мудрости, здравом смысле, в которых я якобы нуждаюсь. Я знаю, что кроется за этими словами. Нет, просто я говорю, что они избрали один пУгь, а я - другой.

Стало быть, учитывая презрение Морраса к моим Доводам, я готов их поставить под сомнение... равно как и его собственные. Что мне, по всей вероятности, не помешает упорно придерживаться своих, так же как ему своих, потому что я уже порядком возмужал и постарел, порядком изменился и много чего перепробовал, так что знаю, чего мне придерживаться.

Однако это не значит, что я еще не изменю свою точку зрения по тому или иному вопросу. Моррас наверняка не изменится. Он никогда не менялся. Он просто чудо.

Каждый писатель, таким образом, прикрывается своей совестью, словно мелкий феодал, который купается в безвластии королевства. Каждый из этих бравых молодцов горит доблестным желанием сразить всех остальных. Пронзенный чьей-то стрелой, он всякий раз стенает, сокрушается, погружается вглубь себя, полный сомнений и тревоги, затем снова забирается на свою бойницу и в свою очередь выпускает отравленную стрелу. После чего то весел, то угрюм, начинает хорохориться у всех на виду. Вот и все.

Я помню, в какое бешенство пришел этот маньяк Сюарес в 1920-м, когда я в своей статье упомянул его в одном контексте с Барресом и Моррасом.

Отчаянное стремление к шумному успеху у многих есть не что иное, как бегство от сомнений, уныния. "Аплодисменты нужны, чтобы заглушить возмущенный ропот моего сердца".

Я видел Морраса только дважды. Один раз во время войны. Один приятель показал ему мой первый сборник стихов "Вопрошание". Он сказал мне, что стихотворения в прозе - это надуманный жанр. Коротко и категорично.

Вновь я с ним увиделся после выхода "Масштаба Франции". Он сказал мне, что после столь поспешного обобщения, мне следует прибегнуть к более тщательному анализу. Все это было совершенно справедливо. Но если бы я тогда его послушал, я бы предал свое естество.

Его литературное влияние было ограничивающим. И тем не менее в его стихах пробивался какойт0 огонек - едва различимый, мерцающий, ускользающий - который придает им жизнь и собствен-дую трепетность. И вот этого огонька - его не было нИ у кого, кто окружал Морраса. Он погасил его у других.

Каким образом я мог бы поладить с этим провансальцем, этим чуть ли не марсельцем? Но провансальцам присуще какое-то неистовство. Взять, к примеру, Пюже, Фрагонара; Моррасу нужно было что-то подавлять. В этом все дело. Жионо, боясь задохнуться, упивается негой убывающего переизбытка сил, хотя по природе своей просто безумец. В Доде тоже есть кое-что, кроме Прованса. Еврейская кровь? Парижский круговорот страстей? Сифилис? Мать? Он один из тех лентяев, которые не могут ни на чем сосредоточиться. Что можно выудить в его творчестве? Мемуары. Мемуары - последнее прибежище графоманов, борзописцев. Только здесь они могут остановиться или закрепиться. Или, скорее, их последователи, отчаянно нуждаясь в них, придают им важности и значения.

17 октября

Меня навестил Бертран де Жувенель.1 Он в Париже проездом, приехал из Будапешта, где находится на так называемой секретной службе. То, что я не на фронте, придает ему уверенности, укрепляет в желании держаться от фронта подальше. Думаю, он сильно напуган. Уверяет меня, что в Венгрии ему грозит какая-то опасность. Как столь нескромный и болтливый, столь