Барабаны глухо загудели. Взревели трубы.
Окруженные воинами, вышли двое царевичей, обнаженные до пояса, со связанными впереди руками.
Воины толкнули обоих, ставя на колени среди сухой травы.
Палачи засучили рукава, подняли с земли гибкие прутья и обтерли их полами халатов.
— Тридцать пять! — негромко сказал Тимур.
Султан-Хусейна положили животом на колючую траву.
Трубы ревели.
— Исполняйте! — сказал Тимур и отвернулся, зачесав щеку.
Худайдада молча махнул палачам.
Палачи, стоя по обе стороны от осужденного, грубо сдернули его штаны.
Хлестали поочередно, старательно, опасаясь, что кто-нибудь упрекнет их за слабость удара.
Негромко считавший удары Худайдада, едва досчитав до тридцати пяти, вдруг нетерпеливо и зычно крикнул:
— Стой!
Палачи отступили на шаг.
Султан-Хусейн неподвижно лежал, облитый кровью.
Воины уже подходили, чтобы его поднять, когда он сам, упершись руками в землю, приподнялся.
Его лицо тоже оказалось в крови от искусанных губ.
Тимур прерывисто приказал:
— Срезать косу.
Худайдада подошел к царевичу, провел ладонью по его макушке.
— Срезана.
— Отведите! — приказал Тимур.
На Султан-Хусейна накинули халат, и бережно, мелко переступая, воины увели его с площади.
Тимур:
— Двадцать два.
Люди совета затоптались, переглядываясь. Шахрух подступил к отцу.
— Двадцать ведь!
Тимур, кивнув Худайдаде, повторил:
— Двадцать два.
Худайдада крикнул гневно и громко: